– Да, если он решит, что мы его используем, он может нас сдать.
– Я не думаю, что он это сделает. Он сожалеет о том, что ему приходится носить эту форму.
– Сожалеть – это одно. А делать что-то – совсем другое. Он рискует своей жизнью.
– Как и мы! Каждый раз, когда веду детей на прогулку, я рискую своей жизнью, но потом думаю о них и о том, что бы я чувствовала, если бы сидела сложа руки. Мы должны делать все, что в наших силах.
– Ты права, но…
– Мы должны попросить его. Нельзя больше ждать, это рискованно.
– Я не знаю, Элиз. Мы должны быть уверены.
– Думаю, это стоит того, чтобы рискнуть. Ради детей.
– Возможно, но страх способен развязать язык даже лучшим из лучших.
– Вы же сами сказали, что он храбрее, чем кажется.
– Не лови меня на слове. Я знаю, что он пошел на огромный риск ради тебя на днях. Но не факт, что он сделал бы это снова.
– И все-таки я хочу попросить его. – Я говорила решительно, с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле. – Если ему удастся раздобыть машину, он сможет посадить в нее детей, там они переоденутся, и он привезет их сюда, высадит где-нибудь за углом. Мы спрячем их здесь на время, пока не договоримся с
– Нет, Элиз. Нет. Это слишком рискованно. Представь, что подумают люди, если узнают, что здесь проживают дети.
– Что же нам тогда делать? Просто ждать следующей облавы? – Глаза защипало от непролитых слез.
Он почесал бакенбарды, качая головой.
– Это слишком опасно. Чересчур опасно.
Я с трудом сглотнула. И ждала. Я знала, что он согласится.
– Дай мне подумать. Мне нужно подумать. Как мы будем искать
– Я в нем уверена. Женщины из UGIF могут договориться с
– Терпение, Элиз. Терпение. Мы должны быть абсолютно уверены в том, что он с нами.
Каждый вечер после работы я ходила в книжный магазин, надеясь встретить Себастьяна Кляйнхауса. На третий день он появился. На этот раз я улыбнулась ему, когда он вошел. Будь он кем-то другим, хотя бы французом, было бы трогательно видеть, как загорелись его глаза, метнувшись ко мне.
–
–
Женщины направились к двери, мимо мсье Ле Бользека, который стоял на стремянке и разбирал полки, мимо Себастьяна и меня. Они ушли, не сказав ни слова и не взглянув ни на кого из нас.
– Я все думаю о тех детях из приюта. – Слова просто вырвались изо рта. – И ужасно волнуюсь. Что тебе известно?
Он посмотрел себе под ноги и тихо заговорил:
– Только то, что я сказал тебе на днях. – Он глубоко вздохнул, снова поднимая на меня глаза. И что-то проскочило между нами. Негласное взаимопонимание. Он знал, чем я занимаюсь, а я знала, что могу ему доверять.
– Себастьян, – произнесла я вполголоса. – Ты действительно жалеешь о том, что носишь эту форму? – Я старалась не отпускать его взгляд.
– Да, – просто ответил он.
– Ты хочешь это доказать? – Это был опасный вопрос, и дрожь пробежала по моей спине.
– Да, – повторил он убежденно.
– Нам нужно вывезти детей из приюта.
Он сделал резкий вдох.
– Ты хочешь, чтобы это сделал я?
Не сводя с него глаз, я кивнула:
– Ты бы привез их сюда. – Я помолчала, ожидая его реакции, но ее не последовало. – Это все, что нам от тебя нужно. Об остальном мы сами позаботимся.
– Ты доверяешь мне такое дело? – Я услышала удивление в его голосе. И радость. Его глаза засияли еще ярче, и я чувствовала, что он счастлив, как если бы обнял меня.
– Ты спас меня от гестапо, – напомнила я ему. – Такое не сыграешь.
– Это, наверное, самый смелый поступок, который я когда-либо совершал.
Я кивнула:
– Тебе нужно будет раздобыть машину.
