– Чем вы занимались во время войны? – Ее вопрос застает его врасплох, пока он ищет масленку. Он замирает, затем, делая глубокий вдох, поворачивается к ней лицом, понимая, что эта мысль наверняка не дает ей покоя с тех пор, как она узнала о своем отце.
– Я был в гитлерюгенде, когда началась война. – Он должен начать с самого начала. – Ты знаешь, что это такое?
– Не совсем, – признается она.
– Это была программа для юношей в возрасте до восемнадцати лет. Гитлеровский способ создания молодой, лояльной армии. Мне было шестнадцать, когда вступление в организацию стало обязательным. – Он чувствует, что ищет оправдания для себя, а это явно лишнее. – Некоторые дети сопротивлялись. Они формировали свои группы, такие как «Лейпцигские банды» или «Пираты эдельвейса»[127], отказывались подчиняться, носили неформальную одежду и даже длинные волосы, слушали джаз. – Он замолкает, думая о том, как ребят отправляли в тюрьмы, где они, вероятно, погибали. Он переворачивает ломтики хлеба. – Но я не присоединился ни к одной из тех групп. Я был конформистом. Как и все в моей семье. – Он вдруг содрогается при мысли о том, что говорит и об ее семье тоже, ее бабушке и дедушке. – Меня послали в Париж в качестве переводчика. И там я встретил твою мать.
– Да, она мне рассказывала. И что вам приходилось переводить?
– В основном письма. Доносы. – Она смотрит на него так, словно ожидает большего, но он не станет оправдываться. – Жозефина. – Он не хочет прикладывать усилия к тому, чтобы ей понравиться; она должна составить собственное суждение. – Я не буду притворяться храбрецом. Скажу прямо: я был просто еще одной овцой в стаде, напуганный лет с шестнадцати и до тех пор, пока не встретил твою мать. Нет ничего достойного в том, чтобы так долго жить в постоянном страхе, и я вовсе не горжусь собой. Думаю, многие люди делали то, о чем теперь сожалеют. Я не ищу оправданий. – Он смотрит на Жозефину. – Я не был героем. – Он выдерживает ее взгляд. – Прости. – Слова застревают в горле. Он никогда раньше не каялся, не просил прощения. Он вытирает глаза, проглатывая твердый комок в горле. – Прости, – повторяет он.
– Я мало что знаю о войне. Люди предпочитают не вспоминать то время. Мама никогда не говорила мне, что вы – мой отец.
Себастьян роняет поджаренный ломтик, который только что снял с решетки.
– Что?
– Она сочинила легенду, будто мой отец – какой-то француз по имени Фредерик. О том, что это неправда, я узнала только месяц назад, когда нашла свое свидетельство о рождении.
– Месяц назад? – Слова даются ему с трудом.
Жозефина кивает.
– Да, фигура отца проделала путь от французского героя к… немцу. Мама думала, что для меня будет лучше, если я не буду знать. Если никто не будет знать.
Элиз отрицала его существование. Как она могла так запросто вычеркнуть его? Что она сделала с памятью о нем? Удалось ли ей стереть все воспоминания? У него в голове не укладывается, как такое возможно. Сам он дорожил каждым их мгновением, снова и снова мысленно переживая их, даже после того, как встретил Мэгги. Он бы никогда не позволил себе вот так отпустить Элиз. Глубокое чувство обиды и предательства прожигает его насквозь.
Мэгги оставила прикроватную лампу включенной и передвинула колыбельку Люка в изножье кровати. Себастьян смотрит на спящего сына и кладет руку на крошечную грудку, ощущая его ровное сердцебиение.
Он подходит к своей половине кровати, снимает одежду, складывая ее на спинку стула, и надевает пижаму, прежде чем скользнуть в постель и выключить лампу.
Мэгги поворачивается к нему.
– Тебя долго не было, – шепчет она.
– Я жарил гренки. Жозефина была голодна.
– Ты расскажешь мне о ней?
Он так устал, что хотел бы избежать объяснений перед сном. Но дело настолько щекотливое, что вряд ли может подождать до утра.
– Мэгги, – начинает он. – Элиз не умерла. – Мэгги знает об Элиз или, скорее, знает то, что счел возможным рассказать ей Себастьян. Только голые факты. Даже при всем желании он не смог бы сказать ей, что чувствует к Элиз. – Ее отец солгал мне. Элиз не расстреляли.
– Она жива?
– Да. – Он глубоко вздыхает, собираясь с духом, прежде чем произнести следующие слова. – Она родила дочь, Жозефину. Мою дочь.
– Я знаю, – шепчет Мэгги в темноте. – Я поняла это, как только увидела ее.
– Элиз никогда не рассказывала ей обо мне. Она выдавала за отца Жозефины совсем другого человека. – Эти слова разрывают ему сердце. Как она могла вот так запросто вычеркнуть его из их жизни? – Жозефина узнала правду только месяц назад.
