Ангел возвращается в кабинет, пока я быстро заворачиваю его крылья в одеяло. Я бегу к шкафу, чтобы забрать меч, и встречаю в вестибюле ангела с моим рюкзаком. Привязываю одеяло к рюкзаку, стараясь не слишком его затягивать под взглядом ангела, затем взваливаю на спину. Жаль, что у меня нет рюкзака для ангела, – впрочем, он все равно не смог бы его нести на своей израненной спине.
При виде меча его лицо озаряется радостной улыбкой, словно это давно потерянный друг, а не простой кусок металла. На мгновение у меня перехватывает дыхание – я никогда еще не видела такого взгляда.
– Мой меч все это время был у тебя?
– Теперь это мой меч, – резче, чем того требует ситуация, отвечаю я.
Его радость столь естественна и человечна, что я на миг забываю, кто он на самом деле. Я вонзаю ногти в ладонь, напоминая себе, что не стоит слишком проявлять свои чувства.
– Твой меч? Еще чего захотела! – Единственное, чего мне сейчас хочется, – чтобы его голос перестал звучать по-человечески. – Ты хоть представляешь, как он был предан мне все эти годы?
– Предан? Ты же не из тех, кто дает имена своим машинам и кофейным чашкам? Это всего лишь неодушевленный предмет. Так что оставь.
Ангел тянется к мечу. Я отступаю назад, не желая его отдавать.
– Что ты собираешься делать? Драться за него со мной? – спрашивает ангел.
Кажется, он сейчас рассмеется.
– А тебе он для чего?
Он устало вздыхает:
– Вместо костыля. А ты что подумала?
В воздухе повисает пауза. На самом деле сейчас, когда он свободен и стоит на ногах, ему вовсе не нужен меч, чтобы справиться со мной. Он может просто забрать оружие, и оба мы это знаем.
– Я спасла тебе жизнь.
Он приподнимает брови:
– Сомневаюсь.
– Дважды.
Он наконец опускает руку, тянувшуюся к мечу:
– Я так понял, меч ты мне не отдашь?
Схватив коляску Пейдж, я засовываю меч в карман на спинке кресла. Лучше сделать это сейчас, пока у ангела нет сил со мной спорить. Или он действительно выдохся, или просто позволяет мне нести меч, словно рыцарь – юному оруженосцу. Судя по тому, как он с улыбочкой поглядывает на меч, все-таки второе.
Я разворачиваю коляску и выкатываю ее наружу.
– Вряд ли мне теперь понадобится это кресло, – говорит ангел.
Его голос звучит утомленно; наверное, все-таки не отказался бы прокатиться.
– Это не для тебя. Это для моей сестры.
Мы выходим в темноту. Ангел молчит, и я знаю: он думает, что Пейдж больше никогда не увидит свою коляску.
Да пошел он к черту!
От Кремниевой долины до покрытых лесом холмов примерно полчаса езды и сорок пять минут до Сан-Франциско, если ехать по шоссе. Полагаю, дороги сейчас забиты брошенными машинами и отчаявшимися людьми, так что мы направляемся в ту сторону, где меньше людей и больше укромных мест.
Еще несколько недель назад вдоль подножия холмов жили богачи – в одноэтажных домах на три спальни, ценой пару миллионов долларов, или сказочных усадьбах ценой десятки миллионов. Мы держимся от них подальше – логика подсказывает, что они привлекают нежеланных посетителей, – и выбираем небольшой домик для гостей на задворках одной из усадеб.
Ангел молча следует за мной, и это меня вполне устраивает. Он не произнес почти ни слова с тех пор, как мы покинули офисное здание. Ночь была долгой, и, когда мы добираемся до коттеджа, он едва держится на ногах. Едва успеваем войти в дом, как начинается гроза.
Странно, в некоторых отношениях ангел невероятно силен. Его били и калечили, и он несколько дней истекал кровью, но при этом мог справиться с несколькими мужчинами зараз. Похоже, он никогда не мерзнет, хотя на нем ни рубашки, ни куртки. Но идти ему все-таки тяжело.
Когда мы наконец устраиваемся в доме, он сбрасывает сапоги. Ноги стерты до кровавых мозолей. Похоже, его розовые нежные ступни не привыкли к долгой ходьбе. Будь у меня крылья, я бы тоже предпочла летать.
Порывшись в рюкзаке, нахожу аптечку, а в ней несколько пачек пластыря от мозолей – вроде обычного, но побольше и покрепче. Я протягиваю упаковки ангелу. Он вскрывает одну с таким выражением на лице, будто ничего подобного прежде не видел.
Сперва он смотрит на сторону телесного цвета, которая для него слишком светлая, затем на обратную, с мягкой прокладкой, затем снова на лицевую. Поднеся пластырь к глазу, словно пиратскую повязку, он корчит рожу.
Мои губы раздвигаются в улыбке, хотя трудно поверить, что я до сих пор способна улыбаться. Я забираю пластырь:
– Ладно, покажу, как им пользоваться. Дай-ка твою ногу.
– В мире ангелов это весьма интимная просьба. Обычно для этого требуется ужин с вином и игривая беседа.
Остроумный ответ, ничего не скажешь.
– Дело твое, – отвечаю я.
Что ж, лауреатом премии года за остроумие мне не быть.
– Ты хочешь узнать, как пользоваться пластырем, или нет? – спрашиваю сердито.
На большее я сейчас не способна.
Он вытягивает ноги, все в ярко-красных пятнах. Мозоль на одной пятке лопнула.
