– А как же бозон Хиггса, – напоминает она. – Разве его можно увидеть или потрогать? – Когда я вынужден уступить ей в этом, она продолжает: – Незрим для глаза. И тем не менее дорогостоящие исследования установили его существование. Квантовая физика, как тебе должно быть известно, давно задается вопросом о роли сознания во Вселенной. Если бы мы бросили столько сил на изучение мира мертвых, сколько бросаем на создание оружия, которое
– Смерть есть смерть, мисс Честейн.
– Ты об этом и понятия не имеешь, – говорит она, рывком снимая очки. – Как и я, модельный агностик.
Я закуриваю очередную сигарету. Она раскуривает очередные благовония.
– Так что хотя бы в этом мы с тобой похожи, Джек. Пей чай. Стынет.
– Вы же понимаете, что наука опровергла бы ваше понятие о «позитивной» и «негативной» энергии в два счета, да?
– О, я обожаю науку! – восклицает она, как будто мы сплетничаем о любимой маразматичной тетушке. – Но это лишь обобщение базовых принципов греческой грамматики. Всю эпоху Просвещения мы только и делали, что заново открывали то, что знали еще древние греки. И поскольку Просвещение было так зациклено на греко-римских учениях, целые пласты знаний не были затронуты вообще.
– Пробелы – это естественно. Но когда эти пробелы заполняются, мы расширяем существовавшие до той поры рамки. Это не значит, что… я не знаю, с неба вдруг посыплются вурдалаки и гоблины.
– Ты не можешь этого знать, – полагает она ошибочно. – Наука – это наука, философия – это философия, и они никогда не пересекутся. Я так скажу: науке хорошо удается объяснять мир по частям.
– Ей прекрасно удается объяснять мир и соединять его части воедино.
– Наука редуктивна. Ты берешь вещь и упрощаешь ее. Препарируй овцу сколько угодно – это не поможет тебе создать настоящую овцу. Науке всегда удается объяснить составные части, но она не видит картины целиком.
– Но мы уже сделали овцу, – говорю я, хмурясь от сигаретной головной боли. – Клонировали.
– Не-а, – она убежденно мотает головой. – Это не созидание с нуля. Это не настоящая овца. Это самым буквальным образом копирование уже существующего, созданного… создателем, кем бы он ни оказался.
– Не было никакого Создателя, – возражаю я. – Кроме большого взрыва и эволюции.
– И
– Мы изучаем доказательства, – говорю я, сильно недовольный сравнением со Свидетелями Иеговы. – И основываясь на них…
– Если что-то бездоказательно, – перебивает она, начиная терять самообладание, – еще не значит, что это автоматически ошибочно. Это значит только то, что наука не может это опровергнуть. Какое бахвальство, заявлять, что все, не доказанное наукой, по определению – выдумка. Вы считаете себя такими всезнайками…
– Вовсе нет, – возражаю я, тоже не на шутку рассердившись. – Но мы не собираемся пускать коту под хвост многовековой прогресс, чтобы всерьез заниматься вашими бреднями из темных веков.
Так мы и препираемся, пока Честейн не испускает вопль, вскидывает руки в воздух и безжизненно опускает их вниз.
– Чудная, видно, будет книга, – замечает она и напоминает мне о Бекс. – Колесишь по планете, ни во что не веришь. Впрочем, я недавно читала книгу об атеизме, написанную верующим христианином. Почему бы и неверующему не написать о вере?
– Что ж, спасибо за разрешение, – говорю я, не в силах сдержать желчь.
Она слабо смеется, и на балкон опускается тишина. Все слова, которыми мы бросались друг в друга, как снарядами, скопились под ногами пожухлыми листьями. Волны продолжают набегать на берег, постоянные и чистые. Можно смело сказать, что Честейн обманула мои ожидания и оказалась отнюдь не какой-то архаичной колдуньей. Не могу сказать, что она мне не нравится. Она сильная личность, тут не поспоришь, но весь этот сомнительный модельный агностицизм как-то не вызывает во мне уважения.
– Ну что, Тотошка, – говорит Шерилин Честейн с небрежной веселостью. – Поедешь с нами в пятницу?
Я говорю, что поеду.
По чистой случайности именно в пятницу я впервые увижу привидение.
