– Нет, девушка, – проговорил более гуманный Диомед, – следуй за нами, если хочешь. Вот сюда, сюда, к подземным сводам!
Они продолжали бежать и, наконец, достигли дома Диомеда. Перешагнув через порог, они громко засмеялись от радости, думая, что опасность совершенно миновала.
Диомед приказал рабам снести вниз, в подземные галереи, большое количество провизии и масла для светильников. И там-то Юлия, Клавдий, мать с ребенком, большинство рабов и несколько перепуганных посетителей и клиентов искали себе убежища.
Туча, распространившая такой глубокий мрак среди белого дня, превратилась теперь в плотную, непроницаемую массу. Мрак походил не столько на ночную тьму, сколько на замкнутые, слепые потемки тесной кельи[32].
По мере того, как сгущалась тьма, молнии вокруг Везувия становились все ярче и ослепительнее. Но в своем мрачном великолепии они не ограничивались обычными оттенками пламени – никогда радуга не сравнилась бы с ними в разнообразии и богатстве цветов. То голубые, как лазурная глубина южного моря, то тускло-зеленоватого оттенка, как чешуя пресмыкающегося, они стремительно носились взад и вперед, словно огромная змея, то ярко-багрового цвета невыносимого блеска они вырывались сквозь столбы дыма и озаряли весь город от ворот до ворот, то вдруг принимали болезненно-бледный оттенок, подобно призраку.
В промежутках между порывами дождя слышался подземный гул, стонущие волны измученного моря, а еще невнятнее, слышное только для внимательного слуха, обостренного страхом, раздавалось шипение газов, вырывавшихся из расщелин отдаленной горы. Порою туча как будто расступалась и при блеске молнии принимала какие-то странные, громадные облики людей и чудовищ, преследовавших друг друга в потемках, сталкивавшихся и быстро исчезавших в бездне мрака, так что глазам и воображению испуганных путников чудилось, будто эти испарения – не что иное, как фигуры каких-то гигантских врагов, вестников ужаса и смерти[33].
Во многих местах пепел доходил уже до колена. Кипящие потоки, изрыгаемые жерлом вулкана, врывались в дома, распространяя едкий, удушливый смрад. Местами огромные обломки скал, свалившись на кровли домов, усеяли улицы массами безобразных развалин, с каждым часом все более и более загромождавших дорогу. По мере того как подвигался день, колебания земли становились все чувствительнее, почва словно ускользала и ползла под ногами, – ни носилки, ни колесницы не могли удержать равновесия, даже на самой ровной почве.
Порою огромные глыбы камня, падая, сталкивались, разбивались в мелкие дребезги, разбрасывая искры, которые зажигали все, что попадалось им на пути горючего. На равнинах, за городом мрак кое-где рассеялся от пламени пожаров, многие дома и даже виноградники ярко пылали, и местами эти пожары мрачно и угрюмо выделялись в сплошном мраке.
Вдобавок к этому неверному свету граждане ухитрились зажечь там и сям, на общественных площадях, например под портиками храмов и у входа в форум, ряды факелов. Но из них немногие удерживались надолго – дождь и ветер гасили их, и темнота, наступавшая вслед за этим, была вдвое ужаснее, вдвое поразительнее, свидетельствуя о бессилии и суетности человеческих надежд…
Часто при мимолетном вспыхивании факелов сталкивались группы беглецов: одни бежали к морю, другие от моря обратно к суше, ибо океан быстро отступал от берегов. Над ним лежала непроглядная тьма, и на его стонущие и беспокойные волны падали головни и камни так же, как и на землю, где, по крайне мере, была от них какая-нибудь защита, на улицах и под кровлями. Перепуганные, растерянные, охваченные сверхъестественным страхом, эти группы встречались, не находя досуга говорить между собой, расспрашивать, советоваться, ибо порывы дождя налетали теперь беспрестанно, гася факелы, при свете которых мельком видны были мертвенно-бледные лица беглецов, которые разбегались искать убежища под ближайшим кровом. Все элементы цивилизации распались. По временам при мерцании факелов можно было заметить вора, нагруженного добычей и с наглым смехом проходившего мимо представителей судебной власти. Если в потемках случайно жена была разлучена с мужем, родители с ребенком, то нечего было и надеяться найти друг друга. Всякий слепо и бестолково спешил куда попало. От всего разнообразного и сложного механизма общественной жизни не осталось ровно ничего, кроме первобытного закона самосохранения!
