Она вышла к забору в дальнем углу, где возле упавшего дерева Ник складывал рюкзак. Это было большое дерево; в него прошлым летом ударила молния, а потом оно в осеннюю бурю рухнуло. Луна вставала из-за дальних холмов, но сквозь деревья проходило достаточно света, и Ник ясно видел содержимое рюкзака. Сестра положила свой узел и сказала:
— Как свиньи спят.
— Отлично.
— Приезжий храпит не хуже этого, на веранде. Кажется, все взяла.
— Умница, молодчина, Махоня.
— Я матери написала записку, что ухожу с тобой проследить, чтобы ты ничего не натворил, что ты обо мне позаботишься и чтобы она никому не говорила. Я ей подсунула под дверь, она заперлась.
— Да помолчи,— сказал Ник. Потом добавил:— Извини, Махоня.
— Ну, здесь ты не виноват, а из-за меня тебе уже хуже не будет.
— Нет, ты невыносима.
— Но ведь теперь нам с тобой будет хорошо?
— А как же.
— Я виски принесла, — торжествующе сказала она.— И немного оставила в бутылке. Каждый из них может подумать на другого, и еще у них целая бутылка осталась.
— Одеяло для себя принесла?
— Ясное дело.
— Тогда нам пора.
— Хорошо бы пойти туда, куда я думаю. Единственное, что увеличивает рюкзак,— это мое одеяло. Дай мне карабин.
— Держи. Что у тебя на ногах?
— Как всегда, мокасины.
— Читать что взяла?
— «Лорну Дун», «Похищенного» и «Грозовой перевал».
— Тебе это, кроме «Похищенного», все рано.
— «Лорна Дун» не рано.
— Будем читать вслух,— сказал Ник,— Тогда надольше хватает. Только, Махоня, ты сейчас немножко наворотила дел, и нам лучше идти. Вряд ли эти сволочи так глупы, как по ним кажется. Не исключено, что это просто потому, что они надрались.
Ник завязал рюкзак, подтянул ремни, сел и надел мокасины. Потом он обнял сестру.
— Ты точно решила идти?
— Ники, мне нужно идти. Не становись теперь слабым и нерешительным. Я же записку оставила.
— Ну что же, — сказал Ник.— Двинемся. Неси карабин, пока не устанешь.
— Я давно готова,— сказала сестра.— Сейчас помогу тебе накинуть лямку.
— Ты помнишь, что ты совсем не спала, а нам еще идти и идти?
— Помню. Я сейчас точь-в-точь как тот, который храпит у стола, как он про себя рассказывал.
— Может, с ним и вправду такое было,— сказал Ник.— Самое главное теперь — это не сбить ноги. Мокасины не трут?
— Нет, и у меня ноги загрубели, я ведь все лето ходила босиком.
— У меня тоже порядок, — сказал Ник,— Встали, пошли.
Они шли по мягкой опавшей хвое, и деревья были высокими, и между стволами подлеска не было. Когда взошли на холм, луна пробилась между деревьями и осветила Ника с большим рюкзаком и его сестру с карабином. С вершины холма они оглянулись вниз и увидели озеро в лунном свете. Было светло, ясно виднелся темный мыс и высокие холмы дальнего берега.
— С ним тоже надо проститься,— сказал Ник Адамс.
— Прощай, озеро,— сказала Махоня,— Тебя я тоже люблю.
Они пошли вниз, через длинное поле, через фруктовый сад, пролезли сквозь изгородь на недавно сжатое поле. Идя по стерне, они оглянулись направо и увидели бойню и большой хлев в лощине и старый бревенчатый дом на другом прибрежном холме. Спускавшаяся к озеру шеренга пирамидальных тополей была освещена луной.
— Ноги болят, Махоня? — спросил Ник.
— Нет.
— Я пошел здесь из-за собак. Узнав нас, они замолчат, но кто-нибудь может услышать лай.
— Ага,— сказала сестра,— а когда они замолчат, все сразу поймут, что это мы.
Впереди уже была различима темная грань холмов за дорогой. Они пересекли еще одно сжатое поле, перешли ручей с глубоко просевшим руслом, поднялись по стерне следующего поля и подошли снова к забору и песчаной дороге, за которой сплошною массой чернели заросли молодых стволов и кустарника.
— Подожди, я сейчас перелезу и помогу тебе,— сказал Ник.— Хочу взглянуть на дорогу.
С забора он окинул взглядом холмистый край и увидел темное пятно рощи у своего дома и лунный блеск озера, потом перевел взгляд на дорогу.
— Они не смогут выследить, как мы сюда пришли,— сказал он сестре,— и вряд ли заметят следы на песке. Если ветки не будут сильно царапаться, можно идти по обочине.
— Ники, мне кажется, они вообще не могут никого выследить. Вспомни, как они ждали, что ты сам к ним придешь, а за ужином и после надрались оба.
— Они были у пирса,— напомнил Ник,— и я тоже как раз там был. Если б не ты, они б меня сцапали.
— Вот уж не надо большого ума догадаться, что ты будешь на речке, после того как мать проговорилась, что ты пошел на рыбалку. Когда я убежала, они наверняка выяснили, что все лодки на месте, а раз так, значит, ты на речке. Все знают, что ты всегда ловишь рыбу за мельницей и давильней. Они еще долго соображали это.
— Все равно,— сказал Ник,— все равно они тогда были совсем рядом.
Сестра прикладом вперед просунула ему карабин, пролезла между жердинами и встала рядом с ним на дороге. Протянув руку, Ник погладил ее по голове.
— Устала страшно, Махоня?
— Нет, все отлично. Я слишком счастлива, чтобы уставать.
— Пока не устанешь, иди по песку, где их лошади оставили следы от копыт. Песок рыхлый, следы высохнут и будут незаметны, а я пойду по твердой обочине.
— Я тоже могу идти по обочине.
— Не надо, поцарапаешься.
