Муэдзины с минаретов Бары призывали правоверных к вечерней молитве, по безлюдным просторам разносилось имя аллаха. Мало-помалу сходилась молодежь, кто с охапкой сухих маслиновых веток, кто с вязанкой виноградной лозы или можжевельника, складывая все это в одну кучу. Когда совсем стемнело и широкий залив стал бескрайним, а окружающие залив болота заволокло туманом, посреди выгона высоко заполыхал большой костер, освещая изможденные лица переселенцев.
Жители пристани тщательно заперлись в своих домах.
— А все ли здесь? — спросил Вуко, отрезая хлеба матери и сестре.
— Кажись, все! — отозвался, жуя, сидящий рядом товарищ.
— Кажись, и не все! — отозвался с другой стороны костра долговязый парень, поднялся и подошел, почесывая затылок, к Вуко.
— Сейчас вижу, нет нашего парнишки, племянника моего, знаешь, Даицей его зовут.
— Так покличь же его! — сказала Гордана. — Чего доброго, увязнет в болоте!.. Вы вместе ходили за дровами?
— Да, но мы потом разошлись…
— Покричи его, покричи! — разом заговорили все. Отойдя в сторону, он стал звать:
— Э-гей! Даица-а-а!
Перестав жевать, люди прислушивались к протяжному эху, разнесшемуся по пустынным и мрачным скалам и повторившему последние два слога и-ца-а! и-ца-а-а!
Юноша отошел подальше и крикнул громче. Эхо и только эхо. В третий раз голос его дрожал. В четвертый вслед за зовом раздался выстрел. Все вскочили. И прежде чем замолкло эхо, со стороны Бара грянуло два выстрела, а за ними слабый голос.
— Это он, — сказал Вуко. — Бог знает куда забрел!.. Ну, а сейчас, соколики, раз уж вы на ногах, поглядите, как там наши мулы!
После того как все снова собрались, прошло еще тревожных полчаса, пока не послышались поблизости два голоса, а вскоре и шаги.
— Что случилось, Даица? — спросил Вуко и тотчас добавил: — А кто это с тобой?
— Это цуцанин один!.. Добрый вечер!
— Доброго вам здоровья обоим! Потеснитесь немного, дайте им места! Ну! Садитесь! Итак, что же с тобой случилось? — переспросил Вуко, разглядывая, как и все прочие, пришельца — безусого парня, с огромней головой и крупными зубами, который, едва усевшись, накинул на голову капюшон и принялся скручивать цигарку. Даица начал:
— Истинная правда, пошел я в сторону оливковой рощи и нагнал одного турка, который шел с пристани в Бар. Спрашивает он, кто я и откуда. Я все как есть ему рассказал. Услыхал он, куда мы едем, и говорит: «Живет тут у нас один ваш земляк, он ездил в Коринф!» — «Да ну? Где же он? Скажи, ради бога!» — «Вон там, говорит, служит у Али-бега». — «А где дом этого Али-бега?» — «Да подле крепости. Мне по дороге, если хочешь, могу показать!» — говорит турок. Что делать? Думаю, поздно, но опять же так и подмывает поглядеть на человека и привести его сюда, знаю, что всем интересно…
— Интересно, ей-богу! — зашумели вокруг.
— И я во всю прыть побежал по указке турка к дому Али-бега. Постучал раз-другой в ворота, вышел вот этот самый молодец. «Что тебе?» — спрашивает. Сказал я, кого ищу и зачем. «Я и есть, говорит, тот самый, кого ты ищешь!» — «Здравствуй, брат, а ты откуда?» — спрашиваю. «Из Цуце», — говорит. Стал я просить его прийти к нам и рассказать про Коринф, потому что никто из нас, кроме Милоша, в люди не ходил. Он малость подумал и говорит: «Да я бы не прочь, не знаю только, отпустит ли бег. Погоди! Пойду спрошусь». И ушел в дом. Не успел я и оглянуться, как он выходит уже вместе с бегом. Попросил я бега, бег сразу согласился: «Пусть идет! Конечно, пусть идет!» И мы тронулись в путь, к тому же и сумерки уже спускались. Начал было Лакич — звать его Лакичем — рассказывать, но, услыхав ваши выстрелы, мы побежали к вам…
— Ей-богу, мчались через поле, словно кто за нами гнался! — подтвердил Лакич.
Все взгляды обратились на него.
— А ты ужинал, брат Лакич? — спросил Вуко.
— Да, ей-право, еще засветло. Мы рано ужинаем.
— А то хлеб у нас найдется; ну, раз ужинал, так… выпей! — и протянул ему флягу.
Цуцанин, само собой, поначалу отказывался, потом приложился.
— А сейчас, брат Лакич, начинай!.. Так ты был в Коринфе, говоришь? Подбросьте-ка веток в костер, эко задувает!
Ветер крепчал, море ревело.
— Расскажу, как бог свят, все по порядку расскажу! — начал Лакич, укутываясь в свою струку. — Было у меня два старших брата. Отец погиб в Риекской нахии, когда Омер-паша во второй раз затеял войну{21}, а мать померла от холеры…{22} Подумайте только: холера погубила в селе более восьми десятков человек, по соседству с нами уцелело лишь два дома; холера унесла мать, дядю, двух его детей, а с нами хоть бы что…
— Божья воля, сынок! — сказала какая-то старуха.
