Дрожащей рукой он нащупал графин, наполнил чашу водой, потом спохватился и затянул ворот дублета потуже так, чтобы Моргану не пришло на ум его оправлять. Вода, которую он наконец поднес к губам, прокатилась по горлу отрезвляющим холодом. Кромка чаши раздражающе лязгнула по зубам и Ивэн, готов был швырнуть ее в стену, но сдержался. Он был удивительно спокоен на рассвете, но теперь, с приближением неизбежного, он ощутил себя загнанным охотниками диким зверем.
— Так не годится, — ладонь дяди легла на его плечо.
Разумеется, он все заметил. Что укроется от его пытливого взгляда? От этого стало только хуже.
Ивэн потянулся к другому краю стола, где его ждала выкованная серебряная корона. Когда он схватил ее, рубины отозвались завораживающими темными переливами.
— Я ненастоящий Бранд, — выпалил он, обернувшись к Моргану.
Тот отступил на шаг назад, но в лице ничуть не переменился. Он и не думал принимать венец, протянутый ему.
— Можешь забрать ее, дядя. Слишком она тяжела для моей головы, — ему хотелось кричать, но здесь, во дворце, ему оставался лишь ожесточенный шепот. — Ты — сын героя, сплотившего Север. Ты — сын мага, без которого Кейрон Бранд не основал бы Дагмер. Наше место там, в большом мире, на кострах и в казематах, но ты приводишь магов в этот город, как привел и меня.
Ивэн замолчал. Корона все блестела в его руках, а Морган глядел на него невозмутимо, облаченный в свое ледяное спокойствие. С губ юноши сорвалось рычание, а затем слова.
— Что сказал бы про меня отец? Что я за король, раз не вырос здесь, не знаю своих поданных, не ведаю их страхов и желаний. Разве я достоин их? Я хуже безродного бродяги! Мне все твердят, что я — кровь и плоть отца. Но я и сын безумной королевы. Что если рассудком я столь же некрепок, как и она? Возьми этот венец, и покончим с этим навсегда!
Старший из Брандов потянулся к венцу, но не для того, чтобы принять его. Он уложил свою руку поверх пальцев Ивэна и крепко сжал их. Юноше стало больно, но он больше не издал и звука.
— Пусть я останусь единственным, кто услышит это, — тихо проговорил Морган, всматриваясь в лицо племянника. Тот отступил назад, едва почувствовав, что хватка ослабла.
Вернув корону на стол, Ивэн задумчиво уставился в окно, в котором сквозь ромбики стекол все еще виднелся Дагмер со своими серыми крышами, напоминающими чешую уснувшего дракона. Он мог кричать, умолять, заламывать руки и даже плакать, изо всех сил стараясь быть недостойным имени своих предков, а этот город все также будет там — ничего не изменится. И Морган все так же будет стоять в его покоях с кроваво-алым плащом в руках, твердый и незыблемый в своем решении.
По правде говоря, у него не было выбора.
— Что ж, дядя, — произнес юноша громче, чем того желал, — Мне не остается иного, кроме как принять ношу, уготованную мне, со смирением.
Он сам потянулся к отцовскому плащу, сам накинул его на плечи и принялся прилаживать к дублету.
— Запомни, дядя, что я никогда не просил этой милости. Мне все не удается решить… Имя Бранд — это великая честь или незавидная участь?
Мириам рассказывала ему о том, как король Аарон получил свою корону. В песнях, разносимых музыкантами по тавернам и городским площадям, первый правитель магов был коронован после заключения мира, прямо на поле Ангерранской битвы. Но это была ложь. Красивая, сдобренная подвигами, доблестью и милосердием. Тринадцатилетний Аарон Бранд в те дни находился далеко от самой кровавой битвы, которую только помнят живые — в фамильном замке в Эстелросе. Независимость была дарована Дагмеру лишь спустя несколько лун. Великий Кейрон Бранд, которому полагалось занять трон, не застал этого дня — он и его леди Эдина были убиты. Аарон еще не успел оплакать отца и мать, как на его голову опустилась корона, отвергнутая братом.
Мириам говорила, что Дагмер в ту пору ничем не напоминал тот город, что теперь достался Ивэну. Аарон был коронован у замковых стен, которым только предстояло подняться в свою полную мощь. Надев свой серебряный венец, он стал королем магов, грязи, дорожных шатров и строительных камней. Дагмер напоминал лагерь бродяг, и Ивэн не мог вообразить, как за годы своего правления отец превратил его в процветающий город-крепость. Вопросы роились в его голове, но были в радость — так он мог исцелиться от паники, что то и дело опутывала его. Боевой конь из Тирона, тот самый, громадный и черный, как самая темная ночь, не должен был учуять смятения всадника.
