«Нет, – заключила Адер, обдумав свою последнюю догадку, – не в этом дело. Не в праве наследования».
Даже если у Тарика Адива действительно были глаза Интарры, Тристе они не достались. Мизран-советника нет в живых, а его осиротевшая дочь – лич с фиалковыми глазами и без единого союзника. Она никак не угрожает Адер и ил Торнье. А значит, нужна кенарангу для чего-то другого.
– Каково это? – неожиданно спросила Тристе, коснувшись шрама на руке Адер.
Медленное обдуманное движение выдавало, как сильно она опьянела. Ее холодный палец обвел алый завиток и отдернулся.
– Каково это – быть любимицей богини? Избранницей?
Она говорила совсем тихо, но с жаром, словно вопрос был важнее всего, что произошло с ней после побега. Адер отдернула кисть, наполовину втянула ее в рукав. Пророкам положено быть отважными и твердыми в вере. Она не первый месяц натужно разыгрывала эту роль перед Сынами Пламени и перед Северной армией, перед Лехавом, перед Каденом, перед советом. Отделывалась общими словами; почти всем, казалось, хватало нескольких фраз, густо пересыпанных «благословениями», «святой верой», «божественным правом» и «ответственностью». Она и сейчас готова была прибегнуть к тому же средству, но остановила себя. До сих пор Тристе отзывалась только на правду, так что с ней надо быть честной.
– Это сбивает с толку. Часто я не могу поверить, что это вообще происходит.
На лице Тристе мелькнула тень улыбки. Адер следила за ней, дожидаясь большего, но не дождалась. Девушка просто устало закрыла глаза. Адер подавила досаду и попробовала зайти с другой стороны.
– Понимаю, – осторожно произнесла она. – Орудием ты быть не хочешь. Однако ты охотно помогла моему брату вернуться в город. Помогла прорваться в Рассветный дворец.
Адер точно не знала, какого ждет ответа: тихого отпора или пьяных откровений. Но Тристе распахнула глаза, и в них пылала ярость.
– Я и не знала, что мы идем в Рассветный дворец!
– Не могла не знать. Ты столько людей ради него убила.
– Не ради него.
Она скривила губы, показав идеальные зубки, и Адер непроизвольно отшатнулась – тело спешило оказаться подальше, пока разум тщился сохранить равновесие и продолжить разговор.
– Тогда зачем? Зачем убивать столько людей, которых ты знать не знаешь?
Вместо ответа Тристе замотала головой, в ее горле глухо забилось рычание.
– Если не ради Кадена, – настаивала Адер, – то для кого?
– Нет, – выдавила наконец Тристе, упрямо мотая головой и растягивая этот короткий слог. – Нет.
Адер скрипнула зубами. Ответ существовал – хоть какой-то ответ. Она его чувствовала, как чувствуется иногда приближение рассвета, хотя небо еще совсем черное. Где-то в мешанине слов, в путанице фактов скрывалась причина, по которой ил Торнья желал девушке смерти, и эта причина могла стать для Адер оружием против полководца-кшештрим, средством спасти сына.
– Хватит с меня, – проговорила Тристе, твердо опустив ладони на стол.
– Что значит – хватит?
– Не буду больше разговаривать.
– Глупая, упрямая дуреха, – с досадой бросила Адер. – Каден загнал тебя в тюрьму. Ил Торнья добивается твоей смерти. А я тебя освободила. Почему ты помогаешь им и отказываешь мне?
– Никому я не собираюсь помогать, – сухим, как зола, голосом проговорила Тристе. – И меньше всего – вам.
Адер устало выдохнула.
– Если ты не ошиблась насчет отца, мы родственницы. Дальние, но родственницы.
– Родство? – Тристе уставилась на нее. – Что для вас родство? Каден вам брат, а вы с ним чуть не год пытались убить друг друга.
– Каден изменил Аннуру. Он делал все возможное для его гибели. А мы с тобой… – Она всмотрелось в прорезанное шрамами идеальное лицо. – Мы могли бы стать союзниками.
– Нет, не могли бы. Союз бывает между равными, а у императоров равных нет.
Адер хотела возразить, напомнить, что мир полон неравновесных союзов – союзов империй с независимыми городами-государствами, королей с аристократией, военных с простолюдинами, которых они защищают, – но осеклась. Что бы ни заботило Тристе, что бы ни заставляло ее отказаться от предложенного мира, ученой дискуссией о природе власти ее не убедишь. Между ними пролегала пропасть недоверия – провал, через который не навести мосты доводами рассудка.
– Хорошо, – сказала она. – Не хочешь говорить, давай закончим на сегодня.
– Вы полагаете, завтра что-то изменится?
– Ничего я не полагаю, – ответила Адер. – Но я знаю, чего добиваюсь, и готова потратить на это время.
Так оно и было, хотя бы отчасти. Тюремщики наверняка уже обнаружили в клетке мертвую Майли. Если Адер не изменила удача, они примут тело за Тристе. Будут, конечно, недоумевать, как девушка в своей клетке заразилась такой ужасной болезнью, но объяснений, хоть и маловероятных, найдется с полдюжины: птица нагадила в углу камеры, пищу принесли зараженную… Начнется расследование. Они станут копаться в теле бедняжки в поисках причин, но искать станут не там, где следовало бы, и каждый разрез на теле Майли только поможет скрыть истину.
