А еще там были сами ишшин. Их осязаемая ненависть. Приказ Длинного Кулака связывал подчиненных, но внутри крепости Длинный Кулак немедленно растворился в одном из боковых коридоров, бросив Кадена в руках двух знакомцев – тех, кто побывал на островке с кента в день пленения Тана; в день, когда Тристе погубила Экхарда Матола, изрубив, как топором, его собственной похотью. Приказы приказами, но эти люди долго лелеяли ненависть, и сейчас, когда они вели Кадена к тюремным камерам – один впереди, другой за спиной, – ему трудно было удержаться от мысли, что он напрасно сюда пришел. Трудно было отогнать чувство, что он спускается в каменное жерло крепости не для спасения Тана, а чтобы самому стать пленником.
Когда ишшин остановились наконец перед тяжелой деревянной дверью, Каден задумался, не его ли ждет эта камера. Страх подрывал опоры его спокойствия, и ваниате казалось таким заманчивым. В голове прозвучало эхо предостережений Киля, и он устоял перед искушением.
– Поспеши, – бросил тот стражник, что был выше ростом. – Горм хочет уйти до ночи.
Как они в подземелье Мертвого Сердца отличали день от ночи, оставалось для Кадена загадкой. Однако он кивнул – двое мужчин помешкали и удалились, предоставив ему самому отыскивать обратную дорогу.
Каден, несмотря на подстегивавшие его опасения, надолго застыл перед дверью. В руке сердито шипел светильник, захлебывался нечистым маслом. Каден поставил его на камень, но не спешил поднять стальной засов. Ему вдруг показалось, что слишком уж просто все выходит. Если для освобождения старого умиала достаточно было попросить, почему он не просил раньше? Почему бросил прикрывшего его побег старого монаха в ледяной тьме, где ему грозили пыточные инструменты прежних собратьев?
Раскаяние было ему непривычно. На свете полным-полно людей, которых подвел Каден, – тысячи, десятки тысяч умирали от голода, страдали и гибли из-за его решений. Но Рампури Тан, в отличие от тех тысяч, был не абстрактной цифрой, выведенной на листе усталым клерком. Каден, к чему бы он ни пришел, выжил в горящем Ашк-лане, в Мертвом Сердце и после того только благодаря Рампури Тану. Такой долг не оплатить.
Но если Тан его чему-то и научил, то тому, как бессмысленно задерживаться на подобных чувствах.
И то, что Каден умел отодвинуть от себя чувство вины, запереть его в темном огороженном уголке разума, тоже было наследство беспощадного наставника. Так что, когда Каден наконец отодвинул засов и потянул на себя дверь, он ничего не чувствовал. Ни вины, ни страха – ничего. Он отпустил от себя чувства и, презрев совет Киля, соскользнул в ваниате, заслонился пустотой, как щитом, и шагнул в темноту навстречу учителю.
Он решил сначала, что ошибся камерой. Человек, сидевший, поджав скрещенные ноги, посередине, ростом походил на Рампури Тана, но был много худее – до того истощен, что темная кожа туго обтянула мышцы и кости. Он был наг, совершено наг, так что Кадену видны были выпуклые шрамы на плечах и груди – древние письмена Мешкента на несовершенном палимпсесте тела. Рампури Тан, согласно обычаю хин, гладко выбривал голову. А у этого черные с густой сединой волосы свисали почти до плеч, скрывая обросшее бородой лицо. Каден помнил его человеком-скалой, а перед ним был едва ли не призрак. Зато голос, когда узник наконец заговорил, звучал по-прежнему – каменно-твердо и сурово.
– Ты дурак, что вернулся.
Каден из своего ваниате рассмотрел его слова.
– Мир переменился, – помедлив, ответил он.
– Тебя обманывают поверхностные перемены, – покачал головой Тан. – Река остается прежней, как бы ни играли на ней волны.
– Как это понимать?
– Здесь опасно.
– Всюду опасно, – тихо ответил Каден. – Опасно в Аннуре. Опасно в Рассветном дворце. Я вернулся, потому что так надо.
Только теперь Тан поднял голову. Отсвет лампы заблестел в темных глазах. Он медленно разогнул ноги, встал.
– Зачем?
Удивительно, как мало времени ушло на объяснения. Кадену представлялось, что придется долго повествовать о распаде империи, о возращении богов, о том, как существование всего рода человеческого зависло над пропастью. Но изнутри ваниате ему виделись лишь сроки и события, наблюдения, выводы, а угроза гибели миллионов естественным образом вытекала из их сочетания. Каден выложил перед наставником факты, как редкого жучка, приколотого булавкой к дощечке.
Казалось, его откровения нисколько не тронули Тана. Ничуть не встревожили. Он молча выслушал – неподвижный, как каменные стены вокруг, в перебегающем по коже отблеске лампы. И когда Каден договорил, учитель остался неподвижен, еще с десяток ударов сердца смотрел в темноту, прежде чем произнести:
– И ты в это поверил.
– Да, – кивнул Каден.
– А если ты ошибся?
– В чем?
– Во всем. Если эти боги – вовсе не боги?
Каден уставился в пустое пространство между собой и Таном:
– Я слышал Сьену. И Мешкента.
– Ты слышал слова. Божественность ты им приписал.
– Они проходят во врата. Они обладают огромной силой.
– И кшештрим проходят во врата, – парировал Тан. – И среди кшештрим бывают личи.
– Длинный Кулак воюет с Раном ил Торньей…
