«Вот бы и мне туда, – развернулась в сознании Кадена мысль Тристе. – В места, недоступные человеку. Туда, где я никто, на край света…»
И тут, удивительнее кеннинга личей, слова – ее слова – обрели форму. Воображаемое стало реальным, Каден вспомнил голос Тристе, звучавший из сумрака ее клетки, сквозь пьяную муть и настороженность прорвавшийся к подобию искренности.
«Ушла бы куда-нибудь. Как можно дальше от вашего дворца, поцелуй его Кент. Мать рассказывала о деревушке в оазисе под горами Анказа, на самом краю Мертвых солончаков. Дальше от мира и быть невозможно, – говорила она. – Я бы добралась туда. В ту деревню. Вот куда…»
Каден распахнул глаза.
Не слишком надежная опора – даже не догадка, несколько пьяных фраз, произнесенных в тоске и ярости. И все же, когда он погрузился в поток ее чувств, это прозвучало разумно. Пустыни на западе Моира. Дальше ей из Аннура не добраться, а еще, отправившись туда, она как бы будет возвращаться к себе – в места, о которых говорила еще не предавшая ее мать, где осталась частица Морьеты.
Каден повернулся к Длинному Кулаку:
– Отправимся в Анказ. – Он удивился собственной уверенности. – Там, на краю Мертвых солончаков, есть один оазис.
Взгляд шамана ударил его молотом.
– Откуда ты знаешь?
Каден покачал головой: всего не объяснишь.
– Она мне говорила.
– Говорила, куда идет, а ты забыл? – с тихой угрозой спросил шаман. – Или это какая-то дурь смертных? Ты вообразил, что солгавший мне останется жив?
– Я не лгу, – ответил Каден. – И это не дурь и не забывчивость. Человек не знает всего, что хранится в его памяти. Ее слова лежали у меня в голове, как закрытая книга на заброшенном чердаке. Я не помнил, что они там. Чтобы найти эту книгу, потребовалось время. И чтобы ее открыть, тоже.
Над ними кружили чайки, влажный поток воздуха возносил птиц все выше. Островок мог лежать в центре мира или вовсе в другом мире. Глядя в океан, легко верилось, что волны бесконечно простираются во все стороны, что не существует никакого Аннура, империи, ургулов… Только медлительное движение океанских валов, жесткая трава островка и высокая светлая фигура рядом – человеческая фигура, выдолбленная, чтобы вместить бога.
– Зачем ей в Анказ? – спросил Длинный Кулак.
– Она искала пустоты и красоты. Места, где ее никто не найдет. – Это желание показалось ему вполне здравым. – Нам надо попасть туда первыми.
– Ты ставишь все на догадку?
– Это не догадка.
Длинный Кулак повернулся к Кадену, подцепил пальцем подбородок и, запустив острый ноготь под челюсть, медленно, плавно, с ужасающей силой оторвал Кадена от земли. Боль горела ярче пламени. Палец грозил задушить. Руки Кадена рвались взметнуться, вцепиться в эту изрезанную шрамами руку, но он подавил непроизвольное движение, ожидая, когда Владыка Боли скажет, что собирался.
– Если ты мне солгал, – процедил наконец Длинный Кулак, – или если ошибся, я вскрою тебя, как рыбу. Я буду сжимать твои легкие, как мехи, и слушать твой вопль.
– Если я лгу, – сквозь агонию боли проговорил Каден, – или ошибся, я покойник. Как и все мы.
Эти голубые глаза удерживали его еще мгновение, а потом Каден свалился. Он ударился о каменистую землю, покатился к морю, едва удержался в нескольких дюймах от обрыва. Длинный Кулак следил за ним, словно любопытствуя, упадет или нет. Каден не упал, и тогда шаман медленно кивнул:
– Значит, идем в Анказ.
– Не сразу, – с усилием покачал головой Каден.
Глаза ургула превратились в щелки.
– Нас всего двое, – напомнил Каден, – а мир велик. Нужны еще люди.
– Ишшин, – помолчав, сказал Длинный Кулак.
– Они могут проходить во врата, – кивнул Каден. – Хотя бы некоторые из них.
– А если тот кшештрим со своими солдатами охотится на девушку, нам тоже нужны солдаты.
Каден заморгал:
– Если бы ил Торнья что-то прослышал, Тристе бы уже не было в живых. Правду знает только Киль. Киль и Адер.
– Ты готов так много поставить на неведение кенаранга? – Шаман просверлил его глазами. – Не ты ли только что вещал мне о его всесильном разуме?
– Хорошо, – согласился Каден. – Лишняя причина взять людей, обученных убивать кшештрим. Ты ведь потому и присоединился к ним когда-то?
– Среди прочего, – коротко кивнул шаман. – Возьмем охотников.
Каден набрал в грудь воздуха.
– И еще одного, – тихо, но твердо потребовал он. – Рампури Тана.
Лицо шамана застыло.
– Монах – отступник. Он убивал своих братьев.
– Он помог мне бежать.
– Именно. И за то заключен в тюрьму.
– Так вытащи его.
Мертвое Сердце пропахло солью и несвежей рыбой, застоялой духотой и камнем, дымом, кровью, мочой. Вонь не просто била в нос. Она облепляла кожу и язык, забивала легкие, впитывалась в поры, въедалась навсегда – не отмыть и не отскрести. Каден, конечно, помнил этот запах по долгим неделям заточения в ишшинской крепости, но память, даже память монаха хин, несовершенна – протекающий сосуд, пыльное зеркало. Реальная крепость – холодная, древняя, неприступная – давила, как не давит никакое воспоминание.
