...— Иди сюда, — подозвали меня братья Вадик и Юрка, когда в поте лица своего написав десять больших «Ж», я вышел во двор.
— У тебя деньги есть? — спросил Вадик.
— Да.
— Сколько?
— Двадцать копеек, — есять зажилил — на черный день.
— Выноси.
— Зачем? — голос мой дрогнул. Лишиться почти всего состояния?!
— Увидишь. Не бойся, не заберем.
С серьезным видом я отправился домой. Как в сберкассу. Снимать со счета двадцать копеек.
— Покажи, — приказал Юрка, когда я вернулся.
На моей ладони лежала монета. Братья переглянулись.
— Иди за нами.
Втроем мы двинули вглубь двора.
За туалетом стояла Аллочка. На ней было грязное голубое платье, спущенные к щиколоткам гольфы. Увидев меня, она смутилась.
По дощатым стенам туалета ползали мухи. Сердце мое почему-то застучало часто и сильно.
— Снимай, — велел ей Юрка.
— Сначала покажи деньги.
— Покажи ей, — приказал мне Юрка.
Я разжал ладонь. Аллочка взяла монету, спрятала в карман. Потом задрала платье и сняла трусы.
— Ух ты, смотри, разрез точно посредине, — Вадик и Юрка наклонились. — А вот что-то маленькое красненькое…
Аллочка стояла неподвижно и жалобно смотрела мне в глаза.
— Вы что здесь творите?! — громом прогремел над нами голос бабы Маруси. — Ах, гады, ну, расскажу родителям!
Мы бросились врассыпную...
Баба Маруся стояла, уперев кулаки в бедра. Аллочка натянула трусы, поправила платье и вдруг обхватила руками широкую талию бабы Маруси, уперлась лицом в ее живот и расплакалась.
— Ох ты ж, горе луковое, — баба Маруся положила руку на голову Аллочки. — Когда ж твоя мамка появится?.. Ой, девка, да ты никак завшивела?
Она вывела Аллочку из тени, расплела свалявшиеся волосы.
— И в самом деле, полно гнид, — и повела ее к себе домой. — А ну, Полкан, пшел в будку!
Все происходило на улице. Взяв ножницы, баба Маруся остригла Аллочку почти наголо. Потом протерла голову керосином.
— То ж когда война была, все во вшах ходили. И старый, и малый. И когда с эвакуации повертались, тоже прямо во дворах раздевались догола и сжигали одежду. И мылись на улицах. А ты как думала? Да, голыми ставали на землю и мылись, а потом входили в дом. Чего ж стесняться? Лучше голым, да чистым. А по волосам не плачь, отрастут.
Потом баба Маруся вынесла тазик на улицу, нагрела воду в миске. Аллочка разделась, и баба Маруся стала ее мыть. Докрасна драила жесткой кукурузной мочалкой. Намылила голову вонючим дустовым мылом. Аллочка стояла в тазике, холодно ей не былостыдно, ведь раньше ее мыла только мама. Но у нее уже вторую неделю все чесалось, особенно голова. Тетя Даша обещала приехать на выходные, но почему-то не приехала. А папа то пьет дома, то куда-то надолго уходит. Говорит, что к маме, но Аллочка ему не верит. В школе учительница сказала принести цветную бумагу, чтобы делать аппликации. Но пачка бумаги стоит пятнадцать копеек. И еще в буфете вкусные рогалики по десять копеек. В классе теперь все будут ее дразнить, когда увидят такой — лысой, как дед Борис, председатель дохлых крыс…
— Ну вот, опять разревелась, — баба Маруся вытерла ее полотенцем и отвела в дом.
Пока Аллочка сидела и рассматривала фотографии в альбоме, баба Маруся облила кипятком ее одежду, прополоскала и повесила сушить. Затем Аллочка, одетая в какую-то длинную майку до пят, ела борщ, пила морс и помогала бабе Марусе перебирать яблоки. Вечером ушла в чистом платье. С кастрюлей борща.
3
…Исчезли кузнечики. Больше не прилетают бабочки и стрекозы. Порой по ночам идут дожди — капли барабанят по жестяной крыше, а по утрам в лужах плавают опавшие лодочки-листики.
Вечера напролет папа — в новой квартире. Говорит, что скорее всего к октябрю не успеют: крыша не просмолена, двери и оконные рамы не подходят по размерам. Правда, может, дом сдадут и так, а потом будут доделывать…
У мамы приступ — лежит, бедная, на диване. Ничего не ест, только пьет воду. Хочет дотянуть до переезда, чтобы помочь папе и бабушке, поэтому откладывает операцию. Ей будут удалять желчный пузырь: камни. Я потом видел эти камешки, небольшие, словно граненые. Бабушка принесла их из больницы, когда маме сделали операцию. Мы не знали, куда их деть. Решили зачем-то оставить. Высыпали в чашку — почти полная чашка! Даже врачи удивлялись, как мама могла так долго терпеть? Чашка стояла то в шкафчике, то в буфете и, что странно, несмотря на все перестановки и переезды, не пропала.
Вопрос, что с нею делать, снова возник годы спустя, когда мы уезжали в Америку. Мы упаковывали чемоданы и обнаружили чашку, полную этих «алмазов», за которые мама заплатила годами своей молодости. Тогда я предложил закопать их возле бабушкиной могилы. Сам не знаю зачем. Родители не возражали. Мы отправились на кладбище.
Завтра всё вокруг этой плиты будет залито бетоном. Потому что следить и ухаживать за могилой будет некому. Мама стала напротив плиты, с которой глядела бабушка.
