Вызывали в кабинет по одному. Человек заходил туда спокойным — либо раскланиваясь, дабы показать, какое уважение он питает к собравшимся там, либо горделиво вскинув голову, дабы сразу стало ясно, с каким уважением он сам относится к себе, а стало быть, и другие должны к нему относиться. Входили каждый по-своему, все разные. Появлялись из кабинета: все одинаковые — раскрасневшиеся, взволнованные, Туребаю показалось, даже испуганные как будто. Что с ними там делали, отчего, недолго побыв в кабинете, люди преображались, Туребай понять не мог.
Пришла и его очередь. Скинув папаху, оправив поясной платок на халате, аксакал вошел в кабинет.
В большой прокуренной комнате, где Туребаю однажды уже пришлось побывать, было много людей — знакомых и незнакомых. Рядом с Нурсеитовым, председателем окрисполкома, за темным массивным столом сидел Баймуратов — секретарь окружкома партии, подальше — Ембергенов и Курбанниязов, как обычно, в своей белой фетровой шапочке, а в самом углу — заведующий окроно Нурутдин Маджитов, которого Туребай знал уже несколько лет. У окна, вдоль стены, сидели еще какие-то люди, но лиц их разглядеть аксакал не мог — мешал свет, падавший им из-за спины. Заметил только, что есть среди них женщина.
— Туребай Оразов, председатель аулсовета Мангит, — отрекомендовал Нурсеитов и потребовал: — Прошу отчитаться в проделанной вами работе.
Не понравился этот тон Туребаю. Ну, где ж это видано, чтоб, даже не поприветствовав человека, не расспросив его, как положено, о здоровье, о доме, сразу к делу? Не понравилось и то, как сказано это было — строго, резко, неприязненно, будто не красный аксакал, свой же человек, вошел в комнату, а какой-нибудь бай или ишан — классовый враг. Решив, что так, наверное, здесь заведено, Туребай неторопливо и обстоятельно стал рассказывать о делах в родном ауле. Но только он успел сказать о канале, об организации ТОЗа, как Нурсеитов его перебил:
— Все это, товарищ Оразов, нам известно. Расскажи лучше, почему на учебу никого не направил, план по всему округу сорвал?
Туребай стал рассказывать про явление посланца аллаха, про убийство Турдыгуль, которые запугали народ, смуту в умах посеяли. Но довести свой рассказ до конца ему снова не дали. Кто-то из сидевших за столом перебил, чуть не крикнул на Туребая:
— А ты где был, почему с этими темными настроениями не боролся?
Туребай разозлился, ступил шаг вперед, тоже повысил голос:
— Хотите слушать — расскажу все, как было, а нет — зачем вызывали?.. — Помолчал, добавил уже поспокойней: — И кричать на меня нечего — сам умею.
Несколько секунд в комнате было тихо, потом Курбанниязов сказал:
— Нетерпимое отношение к критике. Зазнался.
Туребай повернулся, готовясь и Курбанниязову ответить как следует, но его опередил Баймуратов:
— Не будем ссориться, товарищи. Давайте по существу, — и уже к Туребаю: — Почему вы сразу не пресекли этот маскарад со святым духом?
Легко сказать — сразу. Так, будто посланец аллаха сидел в чайхане, ждал когда его схватят! Туребай с обидой подумал о своих ранах, о том, что, отправляясь сюда, где-то в глубине души надеялся на похвалу за свою отвагу и мужество, но уж никак не ждал разноса. Несправедливо. Пересилив обиду, ответил с усмешкой:
— Мы б, конечно, сразу взяли его, да он, подлец, убегал.
— Вас вызвали сюда, товарищ Оразов, не шутки шутить! Здесь заседание исполкома, а не аския — соревнование острословов. Понимать нужно! — набросился кто-то на аксакала теперь уже с другой стороны.
Туребай почувствовал, как лицо его наливается краской. Промолчал.
— Как случилось, что дочь портного оказалась в ауле? Кто ее вызвал из города? — спросил Курбанниязов.
— Я ее вызвал.
— Зачем?
— Мать просила, хотела дочь повидать.
— А ты? — пристально допытывался Курбанниязов, и Туребаю подумалось вдруг, что все это больше походит на суд, нежели на отчет перед своими же товарищами, как не раз называли себя на собраниях, где аксакалу доводилось присутствовать, и Нурсеитов, и Курбанниязов, и другие. Но вслух говорить об этом Туребай не стал. Глядя прямо в глаза Курбанниязову, ответил:
— А я думал, приедет, расскажет молодым, как там в школе. Может, и другие за ней потянутся. Агитация.
— Так... — многозначительно постучал пальцем по столу председатель. — Значит, о замышлявшемся убийстве тебе действительно ничего заранее не было известно?
Издевается, что ли, или на самом деле в чем-то подозревает Туребая? Эта догадка возмутила аксакала. Он оглядел собравшихся, будто ища заступничества, но все молчали, и тогда, не найдя ничего лучшего, крикнул:
— Да чего тут спрашивать! Для того и зазвал из города, чтоб убили. Специально. И портного сам подговаривал — убей, мол, убей!..
— Это что же, признание? — сурово сдвинул брови Нурсеитов.
Туребай растерялся, беспомощно опустил руки.
И тут женщина, до сих пор молчаливо сидевшая у окна, пришла ему на помощь:
— Считаю этот допрос аксакала Мангита оскорбительным. Я знаю товарища Туребая Оразова много лет и могу поручиться...
