Это была Джумагуль! Туребай узнал ее, как только она поднялась, как только заговорила. Значит, она теперь здесь, в Чимбае? И сразу он почувствовал, как отлегло от сердца, почувствовал, что больше ему бояться нечего, и все, в чем хотят его уличить Нурсеитов, Курбанниязов и кто-то еще, — все это вздор, чепуха! Он поднял поникшую было голову, дерзко, с вызовом посмотрел на председателя и, не желая больше стоять перед ним навытяжку, вернулся к своему стулу у стены, сел.
А Джумагуль продолжала:
— У нас нет ни оснований, ни права в чем-то его подозревать. Другое дело, со всей мерой строгости спросить с товарища Оразова за благодушие, за потерю политической бдительности — это да. А напускать туман и в этом тумане кружить человека, сбивать его самого и окружающих с толку — пустое дело. Выяснению истины не поможет.
Слово взял Курбанниязов.
— Конечно, товарищ Зарипова четыре года училась в школе. А мы люди темные. Но послушаешь, что говорила тут товарищ Зарипова, и поневоле задумаешься: а чему их учат там, в этих самых институтах? Может, учили вас там, что революция — это никакой пощады классовой гидре? Железная дисциплина, бдительность и — точка? — и сам же ответил на свой вопрос: — Похоже, не учили... Так вот, в том, что произошло в ауле Мангит, я целиком виню его, аксакала Оразова... — И Курбанниязов снова повторил все, о чем уже шла речь.
На этот раз в защиту Туребая выступил Ембергенов — он ездил в аул после поимки «посланца аллаха», сам на месте расследовал убийство дочери портного, лично допрашивал Танирбергена и должен со всей ответственностью заявить, что никаких фактов, которые бы свидетельствовали о прямом или косвенном соучастии в этом деле Туребая Оразова, у следствия нет.
Затем говорил Нурутдин Маджитов. Он тоже считает, что взваливать вину за все происшедшее в Мангите на аксакала, — значит уйти от поисков и наказания действительных виновников преступления.
— Что же касается лозунгов, которыми так легко бросается товарищ Курбанниязов, то ими нужно уметь пользоваться в интересах революции, а не во вред ей! — горячо говорил Нурутдин Маджитов. — Да, мы должны быть бдительны и нетерпимы там, где дело имеешь с классовым врагом. Но нельзя допустить, чтобы бдительность превратилась в подозрительность, которая рождает призраки и заставляет опасливо коситься на друзей, на классовых соратников. Это страшно уже само по себе, но, кроме того, такое недоверие, оскорбляющая подозрительность ожесточают людей, создают настроения, чуждые самому духу социалистической революции.
Туребай вышел из кабинета потный, раскрасневшийся — выговор за проявленную беспечность, за срыв плана по отправке молодежи на учебу.
Дождавшись конца заседания, он подошел на улице к Джумагуль, крепко пожал ей руку.
— Спасибо. Если б не ты, уж не знаю, что б со мной было.
— Брось. Расскажи лучше, как вы там, какие новости в ауле.
Туребай пошел ее провожать, рассказывая по дороге обо всем, большом и малом, что произошло за это время в Мангите. Джумагуль расспрашивала о Багдагуль, о знакомых, которые оставались в ауле, о Дуйсенбае. Только о Турумбете не вспомнила, будто и не было его вовсе, никогда не знала такого. Потом пришел черед Туребая задавать вопросы.
Нет, Джумагуль не закончила школы. В парткоме, куда ее вызвали, разговор был короткий:
— Хотели через год, когда школу закончишь, в Ташкент отправить тебя, в университет, да вот не получается. Придется ехать в Чимбай, заведовать женотделом в окружкоме. Временно, конечно. Подберем человека, будешь учиться дальше. Согласна?
Джумагуль согласилась. Через несколько дней вместе с дочерью она уже была в Чимбае. Баймуратов — секретарь окружкома — встретил ее приветливо, помог с квартирой, рассказал, какая работа ждет ее на посту заведующей женотделом.
С людной улицы Джумагуль и Туребай свернули в узкий извилистый переулок, с обеих сторон огражденный высокими глухими дувалами. На маленькой площадке с дуплистой, раскоряченной чинарой в центре играли дети. Завидев Джумагуль, смуглая, шустрая девчушка бросилась ей навстречу, повисла на шее.
— Мамочка, мама! — и затараторила: — А Хаким забрал у меня яблоко! Я сказала, ты придешь, заберешь у него яблоко. А он его съел. А еще мальчишки кидали в нас камнями. Один, такой большой...
— Постой, постой! — остановила ее Джумагуль. — Ты бы с дядей поздоровалась. Узнаешь?
Тазагуль посмотрела на Туребая, лицо ее выразило удивление и радость одновременно.
— Дядя, дяденька Туребай!..
Потом мать и дочь поили гостя чаем. Девочка, которой исполнилось уже пять лет, усевшись к Туребаю на колени, тыкала пальчиком в раскрытую книгу и с нескрываемой гордостью называла буквы.
— Это мама меня научила.
— Молодец твоя мама. И ты тоже умница. А меня не научишь?
Тазагуль подпрыгнула от радости:
— Давайте, давайте, дяденька!
— Поздно, — с сожалением отказался Туребай, и непонятно было, поздно ли заниматься этим сегодня — за окном уже спустились сумерки — или поздно уже постигать ему мудрость наук вообще, в его без малого сорок лет.
