Многие до схода знали еще, что Турумбет возвратился учителем и может теперь азбуке и счету до тысячи обучать. Но и те, кто не знал и кто знал, тоже повернули головы в сторону Турумбета, который сидел на супе, скрестив под собой ноги.
Выждав минуту, Туребай заговорил снова:
— Позвал вас на сход, земляки, чтоб держать с вами совет: где школу размещать будем? Кто подскажет?
Орынбай, сидевший у входа, крикнул:
— Чего не терял, и разыскивать не трудись — нет такой юрты, чтоб под школу годилась. Стало быть что? Строить, стало быть, нужно.
— Да мы уж прикидывали — долгое дело, — ответил аксакал.
— А чего торопиться — подождем, — долетело откуда-то сбоку.
Туребай посмотрел в сторону голоса, сказал твердо:
— На той неделе учебу начнем. Хоть на улице.
Кто-то советовал на время приспособить под школу амбар, что принадлежал прежнему аксакалу, кто-то чайхану, где сейчас заседали. И то, и другое было отвергнуто: амбар за полной негодностью — того и гляди, обрушится, чайхана — потому что это было единственное место, где встречалось и обсуждало все новости и насущные дела мужское население аула. К концу вечера, когда разговор зашел в тупик и, казалось, решения уже не найти, неожиданно заговорил Дуйсенбай:
— Не стану скрывать, земляки: обошел меня аллах, не дал счастья услышать в собственном доме голос ребенка. А знаете сами: дом, где есть дети, — базар, дом без детей — мазар. Кладбище... Вот и решил я сейчас: может, хоть на старости лет?.. Свои, не свои — не в том дело... Одним словом, чего вам скажу? Дом мой знаете? Две комнаты отделяю! Для школы. Чтоб все как в красном фирмане записано...
Люди притихли, не зная, как отнестись к такому великодушию бая, а он, смахнув набежавшую было слезу, тяжело вздохнул, сел на место, сложенными в лодочку ладонями молитвенно отер лицо.
Против предложения Дуйсенбая возражал только один человек — Турумбет. Он говорил что-то насчет неудобств, насчет того, что байские кобели могут, сорвавшись с цепи, искусать всех детей. Но его не стали слушать: лучшего помещения не было, а собаки... что ж, может, в них как раз и спасение — куснут одного, есть причина своих сорванцов не пускать больше в школу...
Дуйсенбай был доволен: одной пулей в две цели попал. Пусть скажут теперь, что он против новой власти идет! А Турумбет... Хочешь не хочешь, милый, каждый день теперь будешь в мой дом ходить, глаз с тебя не спущу!
В четверг, как и было договорено на сходе, к Дуйсенбаю пришли Турумбет, Орынбай, Сеитджан, Калий и еще несколько человек, из тех, кто умел малярничать или плотничать. В сопровождении радушного хозяина осмотрели дом, договорились между собой, как отгородить две комнаты, где будет располагаться школа, от остальных помещений, и, закатав рукава, принялись за работу.
Весь день Дуйсенбай неотступно следовал за Турумбетом — куда тот, туда и другой. На закате, когда строители уже собирались расходиться, шепнул:
— Останься, есть разговор.
Турумбет притворился, будто не расслышал этого шепота, но Дуйсенбай властно взял его за руку и, пока строители расходились, задавал ему все новые и новые вопросы — и какой грамоте будет он обучать детей, и сколько букв в арабском алфавите, и правда ли, будто объявился мудрец, который может в каждой юрте по маленькому солнцу зажечь, так что ночью будет светло, как в полдень на улице? Турумбет отвечал, с тоской в глазах наблюдая, как уходит последний строитель. А когда в комнате, кроме них, никого не осталось, Дуйсенбай рассыпался мелким смешком, ткнул Турумбета пальцем в грудь.
— Экий ты, браток, несообразительный стал! Я тут такой бешбармак приготовил! Сам понимаешь — всех за дастархан не посадишь, не напасешься на столько ртов. Намекаю тебе, за полу дергаю, а ты как анаши накурился — не видишь, не слышишь. Пойдем, пойдем в комнату. — И он потянул Турумбета за собой.
Дастархан был накрыт действительно ханский: фрукты и сладости, орехи и персидский инжир. Посреди всех этих лакомств красовалась бутылка с темной прозрачной жидкостью, оклеенная яркой блестящей бумагой.
Усадив Турумбета на самое почетное место, обложив подушками, как обкладывают младенца, чтоб тот не свалился, подоткнув под ноги атласное одеяло, Дуйсенбай принялся потчевать гостя:
— Кушай, пожалуйста... Вот это попробуй... Да ты не стесняйся, душа моя, ешь...
Он подкладывал и подливал Турумбету искристую жгучую жидкость и, как подобает хозяину, не досаждал гостю вопросами. Уже только после того как было съедено мясо и изглоданы мозговые кости — лучшую, конечно, хозяин поднес Турумбету, — после того как бутылка была допита до дна, Дуйсенбай поинтересовался:
— Надеюсь, мой скромный подарок пришелся тебе по вкусу?
— Подарок? — искренне удивился гость. — Это какой же?
С той же приятной улыбкой хозяин напомнил:
— Ковер... Такой чистой шерсти, ворсистый такой...
— Не знаю... не видел...
Дуйсенбай про себя крепко выругался: проклятая старуха, вон что придумала! Но вслух произнес мягко, душевно:
— Мамаша твоя... разве не отдала?.. Забыла, наверно. Ну, пустяк, не стоит об этом. Я тебе тут подарок получше припас.
