Это правда. Что-то переменилось, сдвинулось в жене Коразбекова после той ночи, проведенной вместе с Джумагуль у постели больного ребенка. Она, которая пуще всех, со скандалом и истерикой, упиралась против того, чтобы отправить девочку в школу, теперь сама агитировать за обучение стала. И агитировать рьяно: высмотрит себе «жертву», вцепится и, пока своего не добьется, не отстанет. Несколько дней подряд вместе с Джумагуль ходила по кабинетам окрисполкома, доказывала, что для женской артели, — которой, правда, пока еще нет, но скоро обязательно будет! — для женской артели нужно самое лучшее помещение выделить — светлое, теплое, в центре. Доказала. Да, что-то сдвинулось, переменилось в Кызларгуль. Но как об этом сказать Коразбекову, когда и себе объяснить не можешь? Так и отвечает Джумагуль главному безбожнику области:
— Что у жены на душе, только мужу известно, а если и ему неизвестно — душу из нее вон!
Коразбеков громко хохочет, одобрительно подмигивает Джумагуль.
Некоторое время внимание всех собравшихся поглощено Тазагуль. Шустрая, смышленая девчушка демонстрирует свои познания в буквах и цифрах, с детской непосредственностью декламирует стихи Бердаха. Но чем больший интерес проявляют взрослые к ребенку, тем более он считает себя обязанным удовлетворить этот интерес чем-то из ряда вон выходящим — впрочем, это относится не только к ребенку, сосредоточившему на себе внимание окружающих. Тазагуль начинает вытворять нечто невообразимое — показывает искусство жонглирования каушами, тянет за хвост мирно дремавшего на диване кота. Все это кончается для нее плачевно, в прямом и переносном смысле, — ревущую Тазагуль отправляют спать.
Пока Фатима наводит в комнате прежний порядок, Джумагуль рассказывает о семье водовоза, о том, каких трудов стоит ей убедить родителей отправить девочку в школу.
— Понять не могу, отчего нужно людей — к их же счастью! — тянуть на аркане? — обводит она недоуменным взглядом собравшихся. — Отчего упираются, когда указана прекрасная цель?
— Многие не понимают еще, — спокойно объясняет Маджитов. — Нужно объяснять, растолковывать, убеждать.
Но экспансивного Коразбекова такой ответ не устраивает.
— Объяснять, растолковывать, убеждать! — кричит он, широко размахивая руками. — Сам говоришь: многие не понимают. Значит, наше право — право тех, кто понимает, — тянуть, заставлять, а если сопротивляются, — как это говорится? — прибегать к насилию! Это даже моя обязанность перед ними, долг! А что же делать, если они своих же интересов уразуметь не могут?!
После горячей речи Коразбекова голос Нурутдина кажется совсем тихим.
— Вот отсюда как раз — от сознания, что ты и только ты владеешь единой истиной спасения рода людского, — жестокость и нетерпимость всех пророков.
Наступившее было молчание нарушила Джумагуль:
— Насильно, под конвоем вести к свободе? Не знаю, по-моему, это нелепость, по-моему, это просто невозможно... Нет, нужно, чтобы люди добровольно, сознательно шли к цели.
— Опять за свое, катавасия! — с досадой ударил кулаком по ладони Коразбеков. — Ну, а если — сами только что говорили — многие не созрели еще для понимания этой цели? Как тогда?
— Объяснять, растолковывать, убеждать! — повторил Маджитов тем же ровным, спокойным тоном.
— А в бою, когда нету времени каждому разъяснять? Катавасия! А у нас ведь тоже сейчас, по сути, большой бой.
— Верно — большой бой. Но выиграем мы этот бой, если люди будут вести его не по принуждению, а по убеждению!
...И снова после рабочего дня Джумагуль отправляется в дом водовоза. Сегодня Ульджан встречает ее более приветливо, чем обычно, — может быть, оттого, что видит теперь не только лицо своей гостьи, но и знает душу ее. И снова разговоры о школе, о женском предназначении, о боге и человеческой совести. Наконец Джумагуль удается уговорить жену водовоза пойти и собственными глазами осмотреть это страшное чудовище — школу. Ульджан соглашается лишь при одном непременном условии: мужу — ни слова.
И вот Ульджан в школе. С видом преступницы, рискующей жизнью, она пробирается в класс, где идет в это время урок арифметики; притаившись на задней скамейке, разглядывает черную доску с непонятными, загадочными значками, слушает объяснения Фатимы, во все глаза следит за шаловливыми непоседливыми учениками. Провожая Ульджан обратно домой, Джумагуль никак не удается определить, какое впечатление произвела на жену водовоза школа, к какому решению она пришла. Ульджан молчит, не отвечает на вопросы, в глазах ее странный блеск. И только у калитки она хватает Джумагуль за руку, шепчет заговорщически:
— А он как? Не согласится ведь. Ни за что!
Джумагуль облегченно вздыхает:
— Уговорим!
