К Калию у Александра отношение особое. Добрый работник, проворный, с любым делом справится, а мужичонка — попадется такой в артели, артель не то что баржу — крейсер на лямках потянет. Не оттого, что сила в этом Калии какая-то богатырская. Какой там! Щуплый, тщедушный, дунешь — в небо подымется. А весь секрет его в том, что умеет людей раззадорить, веселье в душу вселить. Ради шутки, ради острого слова ни лучшего друга, ни себя самого не пощадит. Но и ему от людей достается — ни один не пройдет мимо Калия, чтоб не испытать на нем остроты своего языка. Все изощряются. Все, кроме Мэтэсэ-джигита. Оно и понятно: как посмотрит Александр на Калия, так перед глазами дочка его, Нурзада. Тут уж ему не до шуток.
Сколько ни пытался Александр где-нибудь встретиться, поговорить с Нурзадой — ничего не выходит. Хоть стань перед ней, во всю ширину растопырь руки — все равно пройдет, не заметит. Решил — вырву из сердца, забуду, чужак чужаком и останется.
Две недели не искал Александр встреч с Нурзадой, ногой не ступал в Большой дом, где жил Калий. А третьего дня, когда затемно уже из мастерской возвращался, столкнулся с девушкой на узкой тропинке. Он так и не понял, откуда она появилась, — шла ли навстречу или выскочила из-за кустарника? Он видел только ее большие испуганные глаза, и руки, прижатые к подбородку, и выбившуюся из-под косынки черную прядь. Волнение перехватило Александру горло. Мешая русские, каракалпакские, узбекские слова, он что-то торопливо говорил. Нурзада опустила голову, обошла Александра, сделала несколько торопливых шагов по тропинке, остановилась:
— Завтра... Когда выйдет луна... На канале...
...Самое трудное было — объяснить Турумбету, куда Александр собрался в такой поздний час.
— Понимаешь, завтра инвентарь привезти должны. Ну, плуги, сеялки... Пойду в мастерскую. Поделать еще кое-что нужно.
— Пойдем вместе, — предложил Турумбет.
— Тебе-то зачем? — очень горячо возразил Александр. — Ты лежи. А я скоро...
Турумбет остался один. Не любил он теперь одиночество — отвык, что ли, или, может, за спиной Александра спокойней? Спокойней, конечно: никто из тех при русском джигите не ткнется. Неплохо придумано. Жаль только, нельзя Александра в школу с собой водить. Там, хочешь не хочешь, с глазу на глаз с этим пауком оставайся.
После того разговора Турумбет к Дуйсенбаю не ходит. Да и бай вроде отстал от него. Эх, отстал бы и вправду! Какую жизнь наладить можно! Детей грамоте учить. С Александром на мэтэсэ поработать... Семьей, как все люди, обзавестись... Семья... Какая там она еще будет? А ту, что была, не вернешь... Ничего не вернешь...
Сквозь откинутый полог юрты виден молодой месяц. Если лежать неподвижно и долго, неотрывно глядеть на него, начинает казаться, будто это вовсе не месяц, а шут в колпаке, который над тобою смеется...
Опять те же лица. Только с каждым разом их становится меньше. Где ахун Нурумбет? Где Атанияз — белая шапочка? И Таджима что-то не видно...
Нет, Таджим появляется — быстрый, злой, крепкий... Красивый джигит!
— Во имя аллаха милостивого и милосердного... — тянет скрипучим голосом ишан Касым, и все присутствующие вторят ему.
Эти слова лежат в начале всякого богоугодного дела. Какое будет сегодня?
— Братья, счастливая звезда взошла на нашем небосклоне! Близится час, когда всемогущий аллах гневом своим испепелит всех неверных, оскверняющих землю! Извечный порядок, установленный богом, придет в наши дома, просветлит и очистит души! Страшным проклятием...
Опять те же речи. Сколько лет уже слышит Дуйсенбай эти посулы и эти угрозы! А счастливая звезда все никак не взойдет, и неверные не провалятся в ад. Конечно, аллаху куда торопиться — у него впереди вечность! У Дуйсенбая — дело другое...
Однако нужно послушать, что говорит Таджим...
— ...У них тысяча сабель, пулеметы, другое оружие. Они придут из пустыни и будут мстить, мстить каждому, кто запродался большевоям!.. Но пока они не придут, разве можем мы, братья, спокойно взирать, как топчутся наши святые обычаи, попирается вера отцов?! Не можем! Девочки, которым замуж пора, идут в школу! Женщины, которым аллах указал хранить семейный очаг, бросают дома, бросают мужей и собираются в гнездах разврата — в артелях! А чтоб младенцы не мешали предаваться разврату, будто скот, их сгоняют в отару. Ясли по-ихнему называется...
Вот оно что! Когда люди рассказывали Дуйсенбаю, что в городе швейную артель открыли, где одни только женщины, он, по наивности своей разумеется, так и думал — артель. Выходит, иначе. Когда говорили, что детям специальный дом отвели, где няньки за ними присматривают, он так и думал — дом для детей. Теперь — понятно — загон! Смущало Дуйсенбая только одно: те же люди, которые про артель и про ясли ему говорили, поведали еще и о том, будто Джумагуль сама, за собственные деньги, машину «Зингер» для этой артели купила. Так если притон, зачем же машина? Чего-то не слыхал Дуйсенбай до сих пор, чтоб...
