Хозяева долго не могли уснуть в эту ночь.
Старику чудилось, будто в легких его не воздух, а огонь. Он чуть не плакал от сознания, что у него такой глупый и безвольный сын. Мысли путались, будущее — пугало.
Растолкав старуху, он тихо сказал:
— А не уехать ли нам отсюда? Проживем остаток своих дней среди родни. Слава богу, есть у меня и братья, и племянники, авось не откажут нам в крове. — Он со вздохом погладил бороду. — И жалеть нам не о чем — оставляем тут не дворец, а убогую лачугу. И страхи, и слезы свои... Кхм. Ты разбуди Отегена и отошли его к сестре. А завтра ночью и тронемся...
— Ох, твоя правда! — согласилась с ним жена. — Тут и не угадаешь, что тебя ждет. Вон Жалмен-то каким злодеем оказался — оборони, господи, от таких разбойников!..
Она ткнула храпящего Отегена кулаком в затылок:
— Эй! Проснись, лежебока!
Когда им, наконец, удалось разбудить сына, они рассказали ему о своем решении и подробно наставили — что он должен делать.
Отеген слушал их с опущенной головой.
Уже начал заниматься рассвет, запели петухи.
— Ты не мешкай, тотчас и отправляйся, — наказывал сыну старик. — Объясни все своему зятю. Но гляди, о Жалмене — ни слова, не то накличешь на себя беду! Не забудь попросить у зятя тягло и постарайся воротиться к вечеру.
Старуха ласково добавила:
— Иди, милый, иди! Делай все так, как отец велит. А невесту тебе мы на новом месте подыщем. Иди, ненаглядный, опора наша единственная!
И Отеген с зарей пустился в путь — к старшей сестре, в дальний аул.
Свои обязанности сторожа ходжа выполнял не за страх, а за совесть.
По своей воле, без разрешения Жиемурата, он ни на шаг не удалялся от загона, и Жиемурату приходилось чуть не силой отправлять его обедать.
Все активисты были довольны новым сторожем. И каждый раз, когда Жиемурат принимался хвалить ходжу, Серкебай не упускал случая хвастливо вставить:
— А что я тебе говорил? Разбираемся в людях!
Однако в последнее время и это хвастовство, и угодничество Серкебая — лишь настораживали Жиемурата.
Скоро Серкебай и ходжа убедились, что им удалось внести разлад в среду колхозников.
Был полдень, солнце уже пригревало. Большинство колхозников отправилось в лес, за тальником.
Жиемурат и ходжа возились с жердями, предназначенными для постройки коровника.
К ним подошли Турганбек и его жена Шазада. Женщина была мрачнее тучи. С видом, не сулящим ничего доброго, она ткнула пальцем в Жиемурата:
— Это он ее отдал?
Турганбек молчал. Жиемурат, отложив в сторону топор и вытерев о штаны руки, шагнул к Шазаде:
— Что случилось, женге?
Шазада повысила голос:
— Где наша овца? — Она оглянулась и всплеснула руками. — Вай! И лошади нет!
Жиемурат миролюбиво улыбнулся:
— Не волнуйся, женге. Вон — все ваше.
Чья-то лошадь стояла возле конторы, привязанная к колу, и мирно пощипывала траву. Неподалеку, на солнцепеке, лежали, жуя жвачку, коровы и два быка.
Шазада в гневе обернулась к мужу:
— Видал?.. Других-то он не трогает, видать, боится. А у нас и овцы нет, и лошади. Это ж не наша!
Турганбек с мольбой воззрился на Жиемурата:
— Братец, угомони ты ее, растолкуй — что к чему...
— Да что растолковывать? — Жиемурат недоуменно пожал плечами. — Убей, ничего не понимаю.
— Да она мне все уши прожужжала: мол, овцу нашу ты отдал вдове Айтжана на поминки.
— Ну, отдал. Надо же было помочь бедняге. Считай, что овцу это мы дали ей взаймы.
— Вай, почему ж именно нашу овцу? — Женщина вдруг умолкла, вглядываясь в дорогу, по которой к конторе катила арба, запряженная гнедым конем. — Ой-бей, вон она, наша лошадь! Ох, несчастье на нашу голову! Нагрузили-то как — гляди, гляди, у нее и ноги подкашиваются! — Она со сжатыми кулаками вплотную подступила к Жиемурату. — Ты что же, шайтан, решил воспользоваться нашей слабостью и беззащитностью? Мы за всех должны отдуваться, так что ли?
Ходжа, помалкивая, стоял в сторонке и, казалось, дремал, а на самом деле со злорадством прислушивался к разговору.
Жиемурат спокойно и серьезно сказал:
— Напрасно, женге, хорохоришься. В колхозе нет «нашего» и «чужого», все общее. Вот эти коровы, и та вон лошадь, и все овцы — это и колхозное добро, и ваше. Все ваше. А для поминок по Айтжану мы отдали не вашу овцу, а колхозную.
— Ой-бей, что он говорит! — Шазада провела указательным пальцем по лицу в знак изумления и скорби. — Наша овца — не наша?
Турганбек в замешательстве топтался на месте, то бледнея, то багровея.
— Да будьте вы тогда прокляты со своим колхозом! — закричала Шазада. — Верните мне мою овцу!
Она чуть не со слезами посмотрела на лошадь, которая приблизилась к ним.
— Бедняга, что с ней сделали-то! Ей-богу, сейчас свалится! — Она направилась было к дороге, но Жиемурат удержал ее:
— Не торопись, женге. Пусть подъедут поближе. Сама увидишь: никто арбу не перегружал, скотину у нас в колхозе жалеют. Но я рад, что ты так радеешь за колхозный скот. Мы должны о нем заботиться — он ведь общий, наш. Понимаешь? Ну, вот, когда тебе понадобится, ты можешь воспользоваться любым колхозным конем. А, не дай бог, случится несчастье — так колхоз даст тебе не только овцу, но, если нужно, то и корову.
