Домой Турумбет вернулся злой и воинственный: подумать только, какие оскорбления приходится сносить ему из-за этой проклятой бабы! Да если б не она, дюжина джигитов бегала бы уже у него по юрте! Терпеть такое унижение!..
Турумбет переступил порог, готовый взорваться от малейшей искры. А искра — не верблюд: всегда найдется.
Укачивая на руках младенца, Джумагуль робко напомнила:
— Отец, нужно бы имя ребенку дать. Сколько ж ему ходить безымянным?
Третьего дня Джумагуль уже говорила об этом. Тогда Турумбет промолчал: откуда взять ему денег на приглашение муллы? Решил, ничего не случится — подождем немного... Сегодня этот вопрос привел в ярость:
— Проживет и без имени! Подумаешь! Назови хоть ослицей! Мне все равно.
— Как же вы так, отец? — кротко возразила жена. — Это ж ваша дочка!
— От льва родится львенок, от джигита — джигит! Она мне не дочь! Не моя! — уже кричал Турумбет.
— Чья же? — растерялась Джумагуль.
— А это у тебя спросить нужно, с кем нагуляла, пока меня не было?!
— Да вы... что вы говорите такое, отец?!
— Святая!.. Ну-ка, мать, скажи, с кем она тут путалась?
— Да разве за ней уследишь, сынок! — покряхтев, сказала старуха. — С Айтбаем видала ее... Опять же к соседу за айраном ходила... Кто ж ее знает, сынок?..
— Неправда! Вы лжете! — крикнула Джумагуль, не в силах сдержаться.
— Это мать врет?! — приподнялся Турумбет и потянулся за пестиком, торчавшим из ступы.
Джумагуль отступила, пугливо прижала ребенка к груди.
— Нечестивая сука! — грозно наступал на нее Турумбет. — Я научу тебя!.. Да я тебя...
Спасая младенца, Джумагуль повернулась спиной, и первый удар обжег ей плечо. Она успела присесть, опустить ребенка на кошму, когда ее настиг второй удар. Прикрыв руками голову, съежившись, она покорно ожидала нового града пинков и ударов.
И вдруг что-то возмутилось, высокой волной поднялось в душе Джумагуль. Хватаясь за решетку юрты, она встала, вскинула голову, горящими в гневе глазами глянула на Турумбета.
— Руки! Придержи руки! — произнесла она так грозно, с такой внутренней силой, что Турумбет опешил. Он никогда еще не видел в глазах Джумагуль такого огня и решимости. Пестик выпал у него из рук, гулко стукнулся об пол. В растерянности Турумбет пялил на нее глаза, не зная, что предпринять, стоял, похожий на огородное чучело. Прошло несколько минут, прежде чем он осознал все происшедшее.
— Значит, так — противиться мужу! — произнес он с угрозой, и новый приступ ярости охватил его. — Да это... да я... Уйди! Убирайся отсюда! — крикнул он истерично. — Вон! Чтоб глаза мои тебя не видели!
То ли от шума, то ли оттого, что Джумагуль оторвала его от груди, громко расплакался ребенок.
— Мы уйдем, уйдем... — пересохшими губами шептала Джумагуль. — Дай только место подыскать.
— Долго ждать. Собирайся! — упивался Турумбет беспомощной растерянностью жены. — Ну, что стоишь? Уходи!
Джумагуль бросила на кошму тряпье, стала заворачивать ребенка. Какой-то угодливый тихий голос подсказывал ей, что, если упасть на колени, кинуться мужу в ноги, можно еще упросить, можно спастись от страшной беды, которая ждет ее и ребенка за порогом юрты. Но что-то внутри противилось этому, не позволяло униженно молить о пощаде. Смахнув рукавом навернувшиеся слезы, она взяла ребенка, направилась к выходу. Где-то тлела еще слабая надежда, что в последний момент Турумбет одумается, задержит ее, вернет... Но Турумбет хранил молчание, сидел, отвернувшись лицом к очагу.
— Прощай! — остановилась Джумагуль у порога. — Мы уйдем. Но слезы этой малютки, как яд, будут жечь твое сердце. Вспомнишь!
В ответ раздался громкий нервный хохот.
«Вот и конец моему семейному счастью!» — подумала Джумагуль, брошенная на растерзание одиночеству и холодным февральским ветрам.
Дорога в Чимбай — через пески и такыры. Однообразный пейзаж. Сколько ездил Туребай по этой дороге, а всякий раз тоска одолевает. Хоть песню запой, хоть расплетай на ходу запутанный клубок мыслей... Сложная жизнь пошла — не сразу разберешься...
На арбе, за спиной Туребая, поскрипывают дрова — везет продавать на шумный чимбайский базар. Продаст — мясо купит, немного пшеницы и риса. На том все хозяйство держится. Сегодня, однако, еще одно дело есть у Туребая в городе — к учителю Нурутдину заехать нужно...
Вон за тем барханом городские крыши появятся, еще пару верст — и Чимбай.
К Нурутдину добрался уже после полудня. Собственно, не сам Нурутдин ему нужен — прислуга, которую привез ему из аула. Санем он разыскал во дворе.
— За вами приехал, мамаша.
На сухом, морщинистом лице тревожный вопрос: беда? Что случилось?
— Подарок с вас за добрую весть — бабушкой стали!
— Сын? — вырвалось у Санем.
— Внучка.
— Слава аллаху!
— Собирайтесь, мамаша, отвезу вас домой.
А что собирать ей? Все состояние — тощий баул. Пошла попрощаться с учителем. Уж о чем они там говорили так долго, Туребай не знает. Только вышла Санем вместе с учителем, а в руках у нее сундук, в цветную клетку раскрашенный.
— Добрые люди, — повторяла дорогой Санем. — Для внучки ну все, что надо, собрали. Материю подарили — Джумагуль будет обнова. И меня не забыли...
