Последнее слово оставалось за мужчиной. Не желая принимать опрометчивых решений, Туребай сказал:
— Подумаем до утра. Утром виднее...
Всю ночь томилась Джумагуль. Уснула только на рассвете. А через час ее разбудила жена Туребая:
— Едем!
Дорогой Багдагуль молчала, пугливо всматривалась в каждый куст. Наконец не выдержала, спросила:
— А что если лесничий? Что тогда?
Чтобы успокоить подругу, Джумагуль сказала:
— Бог сохранит.
Но бог не сохранил.
Когда они уже выезжали из лесу с арбой, полной дров, из-за деревьев появились два всадника. Сердце у Джумагуль похолодело. Она узнала обоих. Это был «бажбан», тот самый лесной царь, которого видала она в страшных детских снах, а с ним не менее страшный для нее усатый Таджим.
Лесничий конем перегородил дорогу, замахнулся плеткой:
— Эй вы, воровки проклятые! Ну-ка, сгружайте дрова! Побыстрей!
Багдагуль залепетала что-то невнятно-жалобное, молитвенно сложила руки. Джумагуль вышла вперед, готовая встретить смерть стоя, с открытыми глазами. Вероятно, в поведении женщин было что-то очень забавное, потому что оба всадника весело расхохотались.
Только подъехав поближе и внимательно приглядевшись, Таджим узнал Джумагуль. Узнал и тотчас отвернулся.
— Оставь ты их, — произнес он с брезгливой гримасой. — Есть дела поважней.
Женщины расслышали эти слова, и надежда солнечным зайчиком запрыгала в их обомлевших сердцах.
— О почтенные братья, сжальтесь над нами! У меня больной муж, — причитала Багдагуль.
— Будьте милостивы, не задерживайте нас. Аллах наградит вас за сострадание к кормящей матери! — вторила ей Джумагуль.
— Простите для первого раза!
— Ну что, простим, коль обещают не ездить больше в лес? — обратился «бажбан» к усатому. — Или взять с них залог: по уху у каждой? А? Как думаешь, Таджим?
— Давай хоть оба, но побыстрей.
Женщины испуганно схватились за уши, и это снова развеселило лесничего:
— Ладно. Поносите пока. А поймаю еще раз — отрежу.
— Топор отбери у них, — посоветовал Таджим, и лесничий властно потребовал:
— Давайте!
Багдагуль безропотно подчинилась.
Когда, возвратившись домой, они во всех подробностях рассказали о своих злоключениях Туребаю, тот снисходительно усмехнулся:
— Выходит, за один топор два уха выменяли? Добрый торг! — сказал и вернулся в кибитку, где сидел Айтбай. Они о чем-то долго разговаривали, плотно прикрыв дверь. Подавая чай, Багдагуль расслышала только несколько слов: «...во всех аулах... Новая власть... через комбеды... объединиться... мы сами... За нас никто...»
Уже под вечер Айтбай вышел на улицу. Подождал, пока провожавший его Туребай вернется в кибитку, тихо постучался в дверь лачуги:
— Джумагуль!..
Уставшая от дневных трудов и волнений, Джумагуль отдыхала. Поднялась, накинула на голову платок, вышла на улицу.
— Прости, побеспокоил. Спала?
— Нет. Так лежала.
— Хотел попросить тебя...
Джумагуль догадывалась, о чем будет просить Айтбай. В последнее время, сама того не желая, она стала посредником между влюбленными. Она знала теперь все их тайны и деревенеющим языком передавала от одного другому нежные признания и обнадеживающие приветы. Благо, ей не приходилось подыскивать каких-то предлогов для того, чтобы встретиться и поговорить с Турдыгуль: платье, которое вот уже несколько недель никак не сошьет Танирберген, — лучший предлог для посещений дома портного.
«Хотел попросить тебя...» Вначале эти слова больно задевали Джумагуль: зачем он говорит это ей? Почему ее выбрал поверенной своих сердечных тайн? Неужели перед ней уже можно без тени смущения открываться в таком, что стыдливо скрывают? Разве она не женщина?!..
Это было вначале. Потом Джумагуль свыклась, и чувствуя, что отказать Айтбаю не может, не в силах, покорно выслушивала признания, адресованные другой, и выполняла поручения, втайне коробившие женское самолюбие.
— Хотел попросить тебя...
— О чем?
— Ты передай ей, пожалуйста, — в среду. Как стемнеет, пусть выйдет к каналу... с вещами.
— Ладно.
Она взглянула на Айтбая и женским чутьем угадала, какою он томится неутолимой жаждой говорить о Турдыгуль, спрашивать о ней, наконец, просто слышать и произносить ее имя, — смешная слабость всех влюбленных. Сейчас Джумагуль достаточно хоть как-то, хоть самым смутным намеком проявить готовность к такому разговору, и Айтбая уже не унять. Но ей не нужна эта исповедь. Всем существом Джумагуль противилась ей.
— Ладно, я передам, — произнесла она холодно, тоном, не располагающим собеседника к откровенности, и повернулась, чтобы уйти.
— Подожди! — остановил ее Айтбай. — Какая-то ты сегодня...
— Устала.
— Туребай сказал, в город собираешься завтра...
— Собираюсь...
— Дело есть у меня там одно. Не поможешь?
— Какое?
Айтбай заговорил тише:
— Нужно женщину там одну найти — Иванова фамилия. Запомнишь?.. Спросишь Окрисполком, все покажут. Она в Окрисполкоме должна быть, из Турткуля приехала женщина вербовать на учебу.
— Иванова... Окрисполком... — повторила Джумагуль, чтобы тверже запомнить. — Так.
— Скажешь, ждут, мол, ее в Мангите. Здесь тоже найдутся. Ясно?
— Все передам, не волнуйся, — живо откликнулась Джумагуль.
