Они долго, неотрывно смотрят друг другу в глаза, будто острым кинжалом пронзают друг друга. Наконец Турумбет не выдерживает, шаткой, расхлябанной походкой не спеша возвращается к охапке хвороста, садится, криво усмехаясь, растирает рукой укус.
— Бешеная... Сколько толкую, жизнь за тебя готов отдать, а ты серпом...
— Хочешь жизнь отдать? Подойди. Попробуй.
— Ну и кусачая же! И как только Туребай тебя терпит?
— Молчал бы уж. Подметок его не стоишь!
— Чего говоришь — подметок? А они у него есть? — Турумбет наклоняется, подбирает браслет, в беспокойстве ощупывает карманы. — Отдай кольцо!
— Возьми, где бросил!
Турумбет недоверчиво смотрит на женщину, опускается на колени, суетливо шарит рукой в траве.
— Не видать...
— Вон, за тобой, — подсказывает Багдагуль, мечтая лишь о том, чтобы он скорее нашел свое кольцо и ушел отсюда.
— Оно... правда, — придерживая кольцо двумя пальцами и поворачивая из стороны в сторону, довольно ухмыляется Турумбет. — Дура ты, вот кто! Хивинский ювелир делал!
Багдагуль молчит.
Турумбет переступил с ноги на ногу, почесал затылок и, чертыхнувшись, пошел вдоль берега канала. Как только он скрылся, Багдагуль схватила веревку, опасливо огляделась и, выбравшись из зарослей, побежала домой.
Уж как намаялись женщины в эту весну, и вспоминать страшно! А все ж вспоминают, и каждая про себя мыслит, что лучшей весны еще не было. И не потому так считают, что как-то по-особому ярко светит солнце и земля, будто почка на ветке урюка, набрякла, готовая, кажется, лопнуть от распирающих ее жизненных соков. Есть у женщин другая причина: земля-то нынче не чужая, не байская — своя! А на свою ни рук, ни пота не жалко.
Не жалели. От зари до зари копошились на поле. Привезли удобрения — золу от бурьяна, спаленного на пустыре прошлой осенью, — вспахали, рядки для полива нарезали. Работы по горло — две десятины: одна Туребая, другая — Джумагуль и Санем. Спасибо Айтбаю: добился-таки, чтоб участок им дали...
Отсеялись. Вколотили среди поля высокую жердь, насадили на нее голый козлиный череп — от сглазу, значит, — облегченно вздохнули: теперь и покейфовать бы можно. Но какой там кейф! Каждый день на участок бегают, ходят меж рядков, будто что потеряли, — ждут не дождутся всходов. Видит все это Туребай, понимает женщин, а чем поможет — не работник еще. Совестно. Досада берет. Глядя на жену и Джумагуль, и сам волноваться начинает. Чтоб успокоиться, да и женщин остудить немного, кричит с напускной суровостью:
— Ну, чего вы шастаете туда-сюда?! Придет время — взойдет. Чтоб ни ногой туда больше! Поняли? Не то... — И он демонстрирует сжатый кулак.
Туребай был прав. Когда через несколько дней женщины вышли в поле, перед глазами у них расстилался ровный ярко-зеленый ковер. Джумагуль присела на корточки, ласково коснулась слабого еще, только пробившегося на свет ростка джугары. Она представила себе, в какого исполина он вытянется к осени, какими тяжелыми гроздьями повиснут на нем спелые желтые зерна, и в душе ее шевельнулась знакомая уже материнская нежность.
Но прежде чем вырастет, много забот доставит еще эта джугара аульной бедноте.
На сороковой день после сева дехкане высыпали в поле. На широкой меже, поросшей кустарником, сгрудились седобородые старцы. Идет совет. С достоинством, к которому обязывает их возраст, спокойно и неторопливо обсуждают вопрос о поливе. Сухие пальцы еще раз разминают комок затвердевшей земли, слабый росток переходит из рук в руки. Морщатся лбы. Наконец решение принято: пора!
Несколько джигитов в белых, распахнутых на груди рубахах, в таких же белых штанах, обхвативших темные икры, стремглав бросаются в сторону. Там, за ближним курганом, протекает арык. Сейчас они острыми кетменями раскидают запруду, и мутный глинистый поток хлынет на поля. Дехкане замерли в ожидании...
Сначала послышался крик. Затем на вершине кургана появилась белая фигура джигита. Он панически размахивал руками, указывая куда-то назад, кричал и кричал. Но слов его никто разобрать не мог.
Кто-то сорвался с места и побежал. За ним другой и третий. И вот уже вся разношерстная масса дехкан, вздымая облако пыли, бежит, семенит, ковыляет к кургану. Только невозмутимые старцы еще какое-то время остаются на месте. Потом и они важно шествуют вслед за толпой.
Джумагуль бежит рядом с одноглазым джигитом:
— Что там?..
Джигит не отвечает.
Толпа взбегает на курган и разом замирает — арык сух...
Несколько минут длится тягостное молчание. Потом горным обвалом рушится многоголосый гомон, в котором негодование и воинственный призыв, испуг и недоумение, брань и мольба. В этом шуме и хаосе Джумагуль с трудом улавливает слова джигита в белой рубашке:
— Перепрудил... Дуйсенбаю все можно!.. Наши-то участки в хвосте. Пока зальет свои поля — сгорим!..
Неизвестно откуда появился Айтбай. Старики, что стояли поодаль, окружили его. О чем они там толковали, Джумагуль не слыхала, однако вскоре Айтбай подошел к толпе и крикнул зычно:
— Тише, товарищи!.. Тише! — и поднял руку.
Крики смолкли. Все лица, взбудораженные, разгоряченные, повернулись к Айтбаю.
