— Какие люди! — Могучий мужчина, вокруг которого гоношился и голосил этот самодельный, дешевый праздник, совершенно искренне обрадовался друзьям. Он поднялся во весь свой гвардейский рост и обнял за шеи их обоих, точнее, не обнял, а, что называется, прихватил, как делал это, вероятно, еще в школе.
Стива и Андрей, по виду вполне крепкие ребята, совершенно потерялись в этих железных объятьях.
— Кончай, кончай! — обиженно протестовали они, страдая более всего по поводу утраты достоинства. — Перестань, Вовик, совсем обалдел, сколько раз тебе говорить!
Вовик не обижался, он только похохатывал довольно, озорным блеском сияли его глаза, даже удивительно, до чего этот грузный мужчина сделался похож в эти мгновенья на безалаберного и обаятельного школьного заводилу.
— А я уж на вас всесоюзный розыск объявил, — громко, на все заведение шутил Вовик, — по пять двенадцать за голову! Нормальный ход!
— Подорожали, — потирая занемевшую шею, заметил Стива, — раньше ты, кажется, два восемьдесят семь назначал.
— А я и повысить цену могу, — расплылся в улыбке Вовик, — десять двенадцать, например, годится? Или даже шестнадцать пятьдесят!
— А по рубль сорок за чьи головы давал? — поинтересовался Андрей, оглядывая бутылки из-под рублевого портвейна. Насмешливостью он как бы возвращал на место свою поколебавшуюся самоуверенность. — За этих, что ль? — он кивнул пренебрежительно на компанию вольготно рассевшихся вокруг стола. — Правильно, самая красная цена.
Короткая тишина воцарилась за столом. Алкаши словно не знали: обижаться или нет. «Не думай о портвейне свысока», — глуповатым голосом пропел один из них. А другой, худой, жилистый, в круглых железных очках, несмотря на ежедневное «причащение» не утративший разночинного, семинаристского облика, с вызовом уставился на Андрея.
— Ну ты, фрайер, ты чего выступаешь? Тебя что, вызывали?
— А я без вызова, — ответил Андрей, он понял, что при всех своих потерях, рядом с этими опустившимися людьми и вправду все еще производит впечатление «фрайера», иными словами, человека благополучного и сытого, и от этого начал весело раздражаться. — Хочу принять участие в дискуссии. Вы тут, я слышал, оружие обсуждали — газы там, «пантеры», фаустпатроны… А между прочим, самое губительное оружие — перед вами. — Он осторожно и брезгливо взял в руки бутылку. — Убойная сила — сто процентов. Посильнее нейтронной бомбы.
— Ну ладно, — в свою очередь, завелся «разночинец». Праведным гневом светились его круглые очки. — Тут простые люди отдыхают! Портвейн ему не нравится! Жри коньяк! «Вдвинь» — пять звездочек! Виски с содовой! Пепси-колу! Интеллигент вшивый!
— Мне нравится портвейн, — перебил его Андрей, — как средство против тараканов и империалистов. А вы им моего друга травите!
— Друга! — взъерепенился очкарик, откидывая пятерней назад пряди непослушных анархистских волос, — подумаешь, персона какая! Отравили бедного, на машине не объедешь! Может, и народ тебе не годится, а не только вино?!
— Закрой пасть! — вдруг выступил Вовик. — Это кто здесь народ? Ты, что ли? Да ты свой народ не то что на портвейн, на зубной эликсир променяешь, лишь бы только зенки налить!
Суматоха поднялась за столом, повскакали с мест, загремели стульями. Стива хватал Вовика за руки, приятели со всех сторон удерживали «разночинца», который, впрочем, не так уж и рвался затеять почешиху, ерепенился больше для виду, для «процесса», как говорят на улице, за бутылку пытался схватиться, горло надсаживал, напрягая вздувшуюся жилу.
— Давайте, давайте отсюда, алкаши чертовы, щас участкового кликну, — предательски голосила местная уборщица, размахивая грязной тряпкой, — мало того, что винище жрут, еще и скандалют!
Откуда ни возьмись и впрямь возникла милиция, правда, не слишком сурово настроенная, скорее всего зашедшая перекусить, тем не менее скандал сам собою затух, и друзья не без облегчения оказались на улице.
— Как-то неловко вышло, — в искреннем смущении посетовал Стива, — люди сидели в своем кругу, а мы пришли, незваные…
— И все опошлили, так, что ли? — обозлился Андрей. — Какое общество нарушили, подумать только!.. Но ты тоже хорош! Нет, Вова, посмотри на этого гуманиста! Он, видите ли, всегда готов войти в чужое положение. Потому-то у тебя жену и увели!
Выпалив последние слова, Андрей осекся, удар явно получился ниже пояса. Зато двусмысленность нынешней ситуации как-то сразу разрешилась.
— Постой, постой, — по-прежнему с хмельным задором, однако с нешуточным беспокойством заговорил Вовик. — Как это у в е л и? Стива, это что, правда? Кто? Ты только скажи мне, а я уж с ним сам поговорю, если тебе неудобно. Я с ним так поговорю, что он у меня сразу вспомнит о моральном кодексе. Врежу промеж глаз во славу крепкой семьи, и все, и туши свет!
Стива болезненно поморщился:
— Ах, Вовик, разве этим поможешь?
— Не скажи, — мечтательно произнес могучий его приятель, очевидно предаваясь внезапно нагрянувшим приятным воспоминаниям, — это очень верное средство, главное — убедительное.