— Маша, — стараясь соблюдать независимый по отношению к женским капризам иронический тон, ласково заговорил симпатичный блондин. — Я понимаю, конечно, единство стиля — прекрасная вещь, как архитектору тебе, разумеется, виднее, но не кажется ли тебе, что и в эклектике есть своя прелесть?
Но Маша умела настоять на своем.
— Ну да, — мнимо согласилась она, — особенно в тот момент, когда здесь начнется побоище. А оно начнется, можете не сомневаться. — Она раздраженно пожала плечами. — Нет, я все-таки не понимаю, стоило уезжать из ужасающей духоты для того, чтобы целый вечер проторчать в такой же самой духоте!
Через гостиничный мраморный холл она независимо направилась к выходу. Компания, с пониманием перемигиваясь и вздыхая, потянулась за ней. В чем она, несмотря на беззащитность своего взгляда, ничуть и не сомневалась.
Вдруг выяснилось, что Андрей совершенно неспособен вести машину ночью. Сперва он сам этому удивился: как ни говори, больше десяти лет за рулем, потом почувствовал полное свое бессилие, детское, нервное, истеричное, руки дрожат, и глаза слезятся от лучей встречных фар, липкий страх просочился ему под рубашку. Может, усталость была причиной внезапной этой, похожей на неумение неуверенности, может, отсутствие опыта, сам про себя Андрей сознавал, что, раскатывая лихо по городу, в любое время суток и в любом состоянии, к шоссейной долгой езде он, в сущности, совсем не был приучен. Потому и плутал теперь во тьме, как щенок, не в состоянии разыскать пристанища, потому и проклинал тот час, когда, поддавшись на уговоры одуревшего товарища, отправился в это бессмысленное и бестолковое путешествие.
— Еще пять минут такой езды — и привет родителям, — бормотал он зло и в то же время отрешенно, сбитый с толку и подавленный гибельным сиянием несущихся прямо на него огней. — Загнемся в канаве. И за что, самое главное? Из-за кого? Из-за болвана, от которого жена убежала! Так, может, ее не ругать надо, а жалеть, что она раньше этого не сделала!
— Не дрейфь, Андрюха! — вовсе не сочувствуя водителю и не разделяя внутренней его дрожи, гоготал Вовик. — Прорвемся, гадом мне быть!
— Куда прорвемся? — злился замотанный Андрей. — Как бы на тот свет не прорваться! Понесла меня нелегкая!
— Да ладно ныть-то! — Вовик окончательно раздухарился. — Раскис совсем, мастер. Ну-ка тормозни, я сам за руль сяду, раз ты такой впечатлительный.
Андрей даже не удостоил ответом такое нелепое предложение. Тогда Вовик через его плечо с заднего своего сиденья полез к ручному тормозу, уже никакого сомнения не оставляя другу о природе своего воодушевления.
— Дай-ка мне! Я вас катаю!
— Нажрался! — в отчаянии изумился Андрей, даже о своих водительских муках забыв. — Но где? Каким образом? У нас же ни грамма с собой! Вот уж действительно свинья грязи найдет!
— Ах, свинья! — оскорбился Вовик. — А ну тормози, к чертовой матери! — Он распахнул на ходу дверцу. — Тоже мне, товарищи! В гробу я видал таких товарищей!
Андрей резко остановил машину, выскочил на шоссе, замахал руками, заорал что есть мочи:
— Вова, вернись! Не сходи с ума!
Потом в сердцах грохнул кулаком по капоту ни в чем не повинного «Москвича»:
— С кем связался?..
Уже не злоба владела им, не раздражение, а просто отчаяние, совершенное и бурное, какого он, сорокалетний мужик, чего только не повидавший в жизни, не переживал с самого детства. Решительно не понимал он теперь, что ему делать, куда ехать, где искать товарищей. Старая дружба расползалась на глазах, словно ветхая, хоть и любимая рубаха, ткань выносилась, протерлась, провалилась, заплату не на чем укрепить.
Андрей курил, прислонившись к поржавевшей, побитой своей машине и с горечью думал о том, что ничего не надо фетишизировать, ни старых домов, ни былых привязанностей, все это романтизм и слюнтяйство, жить имеет смысл только настоящим, этим часом, этой минутой, не забегая вперед надеждой и уж особенно не поддаваясь ностальгической эйфории, от которой одно расстройство. Из тьмы, из непроглядной августовской ночи, пахнущей полевой сыростью и безлюдьем, как ни в чем не бывало возник Вовик.
— Ну ты, трезвенник! Поворот-то на кемпинг давно проехали!
Компания, вслед за Машей вышедшая из гостиницы, в последний раз приостановилась на широких маршах гранитной лестницы под взметенным, подобно крылу доисторической птицы, козырьком фронтона.
— Подумайте, — все еще не теряя надежды, воззвал к общему благоразумию обладатель изящной бородки, — через час, максимум через полтора примем горячую ванну, сядем в кресла, выпьем виски со льдом…
Немалый вкус к налаженной жизни, к несложным, но таким притягательным ее благам выдавали эти слова, а еще больше тон, каким были они произнесены, почти вдохновенный в задушевной своей заботливой убедительности. Однако даже упоминание о ванне не заставило Машу переменить намерение.