В глазах осекшегося Новенького вдруг засветилось понимание. Все события, предшествовавшие Танаису, и все жуткие приключения в самом Танаисе и за его пределами вдруг сложились воедино, как долго не дававшийся кубик Рубика.
— Это вот то, что мы резались тогда, да? Жарко еще было? Всё как-то, ну, мутно. Это поэтому?
— А почему у нас раны тогда так быстро, ну, прошли? — вдруг вспомнил Новенький. — Как не было.
—
— Заткнись! — вдруг заорал Шаман. — Заткнись, понял?! Уйди! Иди обратно в землю, я не знаю куда, в ебучий Танаис, мне похуй! Не лезь в мою голову!
Шаман злобно плюнул себе под ноги.
Потом улыбнулся.
Не переставая улыбаться, Шаман поднял лицо к небу. Снова начал сыпать паскудный дождь, но Саша даже не моргал, когда ледяные капли попадали на его глазные яблоки.
—
Новенький похолодел — и вдруг понял, что проваливается в сладкую вату.
Но ощущение прошло, так и не успев оформиться.
Ничего не изменилось. Шаман стоял у забора, потирая ушибленный кулак и морщась от капель дождя. Крюгер бубнил себе под нос бессвязные матюки, покачивался на табуретке и дергал волосы. Никто больше не улыбался.
— Степа… — донесся из дома слабый голос бабы Гали. — Степочка…
Новенький сорвался с места и, позабыв обо всём, ринулся внутрь.
Шаман растерянно посмотрел ему вслед, собирался было что-то сказать — и осекся. Его челюсти вдруг сжались, в глазах сверкнула решимость.
— Витяй, — вполголоса сказал он. — Витяй, сюда послушай.
Витя недоуменно поднял голову. Голос друга звучал сбивчиво, нервно — так, как никогда раньше не звучал.
— Я пойду сейчас. Мне надо… Неважно, идти надо. Бежать. У меня там с братом порешаться должно.
— Так а чего ты, понял, сиськи мял? — Крюгер ухватился за повод не идти домой. — Темнеет, по ходу, уже. Сразу бы сказал, да двинули бы, куда там тебе надо. Я с тобой!
— Не надо со мной. Я пойду. Я не хочу, короче, со Степой, ну, прощаться. Я не смогу тогда…
Это «не смогу» прозвучало так трогательно, так беспомощно, что с Сани Шаманова словно в секунду слетели весь бокс, всё многолетнее общение с бандосами, вся бравада, вся его взрослость и уверенность в себе.
В жизни Крюгера было очень мало ситуаций, когда он не знал, что сказать, и даже что подумать. Это была одна из них.
— Так у тебя ж вещи там? — только и смог он выдавить из себя. — Ну, у Нового в доме.
— А?.. Да похуй. Тормозни Степу, если меня искать будет. И сам не ищи.
— Так а ты… — начал Витя, которому, с одной стороны, очень хотелось закончить этот разговор, а с другой — очень хотелось, чтобы этого разговора не было вообще.
— Всё, Витяй. Всё. Не могу больше. Пойду.
Шаман взялся за забор, собираясь через него перелезть, — выходить через дом был не вариант.
Остановился. Снова повернулся к Крюгеру.
— Ты скажи там, ну, Степе, чтобы Машку три раза в день не забывал кормить, а то он распиздяй такой, еще потом удивляется, что кошка…
Витя не дал ему договорить. Он вскочил с табуретки, в три шага преодолел разделяющее их расстояние и заключил друга в объятия.
Оба замерли.
Шаман порывисто выдохнул, всхлипнул и хлопнул Витю по спине.
— Всё, братан. Всё.
Через минуту во дворе его уже не было.
Из дома Новенького вдруг донесся истошный визг.
Степа ворвался в дом и споткнулся на пороге: бабушка стояла у окна, глядя незрячими глазами во двор.
Правда, сейчас ее глаза казались вполне зрячими.
— Ба?! Что случи…
