Настоящий Питон, наоборот, прекратил улыбаться, взвизгнул и начал оседать на растрескавшийся кафельный пол совмещенного санузла.
И вдруг снова пружинисто вскочил и уставился в зеркало.
Возвращаясь на следующий день из школы, Пух еще на лестничной площадке понял: что-то случилось. Сначала он не мог сообразить, что́ за гул слышится в подъезде. Аркаша замер с занесенным ключом и прислушался: стало понятно, что из-за соседских дверей доносится синхронное бормотание телевизоров, настроенных на один и тот же канал.
Это было очень странно. Напротив Худородовых жил одинокий военный пенсионер, сроду телевизора не включавший и деливший свое время между дачей, рыбалкой и шахматами с такими же дедами в парке Горького; в третьей квартире на их лестничной площадке обитала семейная пара, у которых, по наблюдениям Пуха, и телевизора-то не было — зато был магнитофон, постоянно игравший песни групп «Наутилус Помпилиус», «ДДТ» и «Бригада С». Мама неоднократно ходила к соседям скандалить, но толку было мало — «Наутилус» на час-другой затихал, а потом возобновлялся с новой силой.
Из квартиры Худородовых доносился ровно тот же телевизионный бубнеж, что и от соседей.
Обуреваемый дурными предчувствиями, Аркаша отпер дверь, скинул кроссовки и рысью рванул в гостиную.
Мама в своем попугайском халате сидела за столом перед пустой чашкой, покрытой чайными разводами, и в ужасе смотрела в экран телевизора. Показывали что-то очень нехорошее: толпа с красными флагами ломилась в какое-то здание, потом в кадр задним ходом вдвинулся грузовик и протаранил стеклянные двери. Камера дрожала, изображение было размытым, но слова диктора о штурме телецентра «Останкино» и человеческих жертвах не оставляли никаких сомнений в том, что происходит.
Впервые с момента обострения Взрослой Хренотени Аркаша по-настоящему испугался. Во-первых, диктор, которому по должности положено звучать бесстрастно и слегка снисходительно, запинался и глотал слова. Во-вторых, люди гибли не где-нибудь на другом конце мира, а всего в нескольких сотнях километров — да еще и в «Останкино»! Сам Пух в телецентре, конечно, никогда не был, но наизусть знал его адрес: улица Академика Королева, дом 12. Дело в том, что он несколько раз слал письма в передачу «Зов джунглей» на имя ее ведущего Сергея Супонева — план заключался в том, что Супонев прочитает письмо, поразится нешуточной начитанности и уму незнакомого мальчика Аркаши, и позовет его сниматься в передачу, где зачислит в команду хищников. Письма, правда, остались без ответа, но отступаться Пух не планировал — и вот теперь было непонятно, что будет с любимой передачей, жив ли Супонев и что будет дальше.
Пух всхлипнул.
Мама подняла на него покрасневшие глаза и сказала:
— Садись, сын. В конце концов, не каждый день становишься свидетелем исторического события, пусть и такого кошмарного. Садись, смотри в прямом эфире, как гибнет эта несчастная страна.
Пуху хотелось есть, но мысль об очередной банке консервов вызвала рвотный рефлекс. Поэтому он послушно опустился на диван и вперился в экран — правда, показывали там по кругу одно и то же (эфир, похоже, был все-таки не очень прямым). Грузовик снова впечатался в стеклянные двери. Толпа с флагами снова хлынула в пролом. Диктор говорил о массовых беспорядках и начале гражданской войны.
— У мэрии стрельба… — сказала в пространство Софья Николаевна. — ОМОН открыл огонь на поражение. Они кричали «Руцкой — президент» и «Вся власть советам». Размахивали красными флагами — и это после десятилетий большевистской свистопляски!
Пух не знал, что́ на это отвечать, но ответа и не потребовалось — из прихожей донесся грохот распахнутой двери, после чего в гостиную тяжело ввалился профессор Худородов. Он вернулся домой задолго до конца рабочего дня (неслыханное дело!), очевидно нетрезвым (абсолютно неслыханное дело!) и в грязной уличной обуви (в этот момент Пух впервые по-настоящему осознал, что является свидетелем конца света).
— Софа, — выдохнул папа, даже не поздоровавшись с Пухом. — Это что же… Как же… Это же просто пиздец…
От шока Аркаша забыл, как дышать.
Вместо того, чтобы взвиться в гневе и кричать «что ты себе позволяешь при ребенке», «на руках твоего солдафона кровь невинных москвичей» и «немедленно сними уличную обувь», Софья Николаевна заговорила тихим надтреснутым голосом:
— А ведь даже при всей моей ненависти к этому сапогу я была уверена, что они смогут найти компромиссное решение с Ельциным. Это так неожиданно и так страшно, Натан. Как будто… Как будто что-то вдруг сломалось. Как будто открылся ящик Пандоры. Как будто джинн вырвался из бутылки.
Профессор Худородов уронил на пол портфель, прислонился к стене и громко, навзрыд заплакал.
Пуху хотелось одновременно зарыдать, провалиться сквозь землю и перемотать время хотя бы на день назад, когда родители просто часами друг с другом собачились, крича непонятные слова «алкснис», «ельцинский фашизм» и «межрегиональные экономические ассоциации».
