— Не теплый ветер приносит весну, а солнце. Ты имущий и послушай, что говорят простые люди.
Мирон снял шапку. Криволапов поднялся и вылез из-за стола.
— Здравствуй, друг, — Мирон пожал его руку. — Позволь отдохнуть с дороги, согреться? И не подскажешь ли попутчика до Элекчана?
— Тепло очага для каждого, — показал хозяин на скамейку. — А попутчиков с упряжкой поспрашиваю. — И он снова вернулся к столу.
Мирон поклонился всем, сбросил кухлянку, сел.
На печке булькает котел с мясом. Позвякивают крышками два больших чайника. Табачный дым висит в воздухе.
Мирон прислушался к разговору.
— Только ослепший не видел кровавые столбы на небе. А каким красным солнце сделалось? Горе подстерегает нас, — Громов блеснул заплывшими глазами. — Большевики забирают пушнину, собак, олешек, чтобы сделать всех бедняками. Кто тогда даст кусок мяса? Кто привезет товары? Кто позаботится о пастухах и охотниках?
— Комар тоже поет свою песню, — резко бросил высокий охотник. — Послушаешь тебя, и ум потерять можно.
— А глупый и голову потеряет, — отпарировал Громов.
— А ведь умные слова сказал охотник, — не выдержал Мирон. — Богатые и голосами поют звонкими. Советская власть не берет, а дает охотнику, пастуху все, в чем он нужду терпит, — повысил голос Мирон. — Берет у имущих и дает беднякам. И скоро не позволит за топор брать пять лисьих шкур!
В юрте притихли. Громов засмеялся:
— Знать наш язык, еще не значит родиться в юрте. Что понимаешь ты в нашей жизни, чужой человек? Зачем ты пришел? Может быть, тоже ищешь в земле то, что принадлежит Духу Леса?
Ишь, куда клонит подлец, — насторожился Мирон, зная, как боятся таежные люди Духа Леса.
— Нет. Я пришел рассказать людям о новой власти.
За стенами юрты раздались голоса, и сразу же послышались удары бубна.
— Шаман, — сказал Громов. — Идите и послушайте, что скажут Духи.
Охотники поспешно оделись и вышли. Теперь уже доносились не только звуки бубна, но и глухие завывания.
— …И окрасится земля пятнами раздавленной голубицы. Запылают юрты заревом заката!.. Смешаются слезы матерей с утренней росой и рыданием туч… Погибнут пышнорогие в пасти хищников… Растерзают звери непохороненные тела! — улавливал. Мирон отдельные фразы.
— Пусть сгинут чужие люди! — грозно выкрикнул Громов.
— Кого это вы тут отпевать договорились? — поднялся Мирон. И стал искать свою одежду.
Но крики и шум за стеной затихли. Охотники возвратились в юрту.
На стол поставили новый котел с мясом. Громов пригласил и Мирона.
— Горячий ты шибко, я вижу, — засмеялся он. — Зачем спорить? Время все скажет.
Скрипнула дверь. В юрту заглянул якут с унылым лицом и поманил хозяина. Тот вышел и сразу же позвал Мирона.
— Есть упряжка до Буянды… Если думаешь ехать, иди поговори с каюром.
— Хак! Хак! — покрикивал каюр на собак.
Мирон поглядывал из-под нахлобученной шапки. Кажется, снова повезло. Лишь бы не было пурги. Не нравилось Мирону, что сугробы дымили поземкой.
Собаки мчались по льду Колымы — только позванивали заструги. Небо тускнело, предвещая близкий рассвет. Луна мчалась вперегонки с потягом, мелькая желтым кругом в редколесье.
Выехали ночью. Упряжка полетела по льду Среднекана. Теперь во что бы то ни стало надо найти Полозова.
Рассвело. Показалось верховье Среднекана. Мирон опустил воротник и стал разглядывать долину. Подъехали к перевалу. На снегу ни пятнышка, ни вмятины. Долина молчала… К вечеру упряжка уже была на перевале. Дальше Герба. Ночевка в заброшенной юрте, а там еще несколько часов, и снова ждать новой оказии в юрте старика Слепцова.
Так и есть. В снежной метели показалась маленькая избенка, прижатая сугробом. Каюр притормозил, собаки сразу легли в снег. Он перевернул нарты, разбросал корм, разжег камелек. Так же молчаливо поставил чайник.
— Быстро движемся, это хорошо, но и собак следует пожалеть, — заговорил было Мирон, но каюр испуганно глянул на него и несвязно забормотал:
— Как могу не слушаться хозяина? Многосемейный я. Пастух при чужом стаде… — Он опустил голову на грудь, облокотился на колени и сразу заснул.
Когда вскипел чай, Мирон тронул каюра, но тот не отозвался. Уже засыпая, Мирон услышал, как каюр поднялся, налил чай, кашлял, что-то шептал.
Проснулся Мирон рано, но каюр уже возился с потягом, кричал на собак. И снова дорога. Каюр был расторопен, проворен, но молчалив. Начиналась пурга, но теперь уже было не страшно: перевал остался позади. Мирон закрылся воротником. Ему сладко дремалось под скрип полозьев и мерное покачивание нарты. Над головой свистел ветер. Кусочки снега мягко колотили по меху шубы. Скоро Ола, встреча с друзьями.
Но что такое? Почему нарты, повизгивая, прыгают по камням? Где же они едут? Мирон выглянул из воротника, ничего не понимая. Незнакомая узкая унылая долина. Чахлые лиственницы. Кругом все так отшлифовано, что видно только мечущуюся сухую траву.
— Не могу понять, где мы? — крикнул Мирон каюру.
— Многосемейный я. Куда деваться? — не оборачиваясь, глухо пробурчал он и свирепо ударил по вожаку.
