— Ты это чего? — покосился он на свояченицу.
— Подожду.
Попов промолчал. Что-то записал в книге.
— Чего будешь брать?
— Сыбко надо табак, чай тозе маленько, спирта туда-сюда.
— Спирта нету, — отрезал Попов. — Давай мешок.
Охотник кинулся к стене за нерпичьей сумкой, подставил ее к прилавку. Василий Михайлович столкнул в нее пять пачек табаку, плитку чаю.
— Вот сколько отвалил. Это как другу. Кури на здоровье. Попивай ароматный чаек. Рассчитаемся к весне.
Лена приметила, что Попов недодал две плитки чая, и покраснела.
— Сто болтаис? Какой долг? — робко переминался охотник.
— А цены ныне какие? Ты прикинь, — Василий Михайлович принялся перечислять, что тот забрал. Охотник хлопал глазами, пыхтел трубкой.
— Вы ошиблись, Василий Михайлович, — Лена решительно подошла, взяла сумку у охотника и бросила на прилавок. — Проверьте!
— Ты чего-то, милейшая, путаешь. Такого у меня не бывает, — Попов говорил с еле скрытым раздражением.
Лена высыпала все на прилавок.
— Считайте вслух.
— Странно-с! — Попов, пересчитывая, глядел уже не на Лену, а на охотника. — А ну покажи за пазухой?
— Не надо сердись, — якут растерянно ощупал себя. — Сего уз… Тут много. Несего сто маленько менее…
— Нет-нет! — сердито перебила его Лена. — Что сказано, то и получите.
— Да, ошибся. Как же так? — Попов презрительно швырнул ему две плитки чая.
— Ты обиды не имей, — сказал охотник, подхватывая сумку. — Твоя девка. Не моя, однако, — и он посеменил к нартам, плюхнулся на оленью шкуру и стегнул оленей.
Лена проводила его глазами и тихо побрела к своему дому.
До вечера Лена не находила себе места. Но вот послышались шаги на крыльце. Свалилось ведро в прихожей, и тут же донесся тихий стук в дверь. Лена вздрогнула, но не поднялась, Лиза выбежала в прихожую.
— Бог мой! Вы? Где Мирон? — торопливо расспрашивала сестра.
Лена подошла к зеркалу, одернула платье, поправила волосы и, выйдя, остановилась у порога. Худой, наскоро побритый, со следами порезов на примороженных щеках, Полозов держал руку Лизы.
Лена глядела на его широкие плечи, заслонившие дверь.
— С приездом, господин Полозов. Кажется, принято здороваться не только со старшими.
— Здравствуйте, Лена, — он несколько смутился, поглядел на свою заскорузлую руку и быстро заговорил: — Не все у нас гладко. Заболел Софи. Кой-как добрались до Элекчана, а дальше ни транспорта, ни еды. Пришлось оставить бедолаг в зимовье и пробежаться сюда с упряжкой.
— Проходите же в комнату. Чего же мы, право, стоим в прихожей? — Лиза засуетилась.
Лена побежала ставить самовар. Когда она вернулась в столовую, Лиза сидела на диване, зябко кутаясь в шерстяной платок, и говорила:
— Бог мой, ну зачем же такое насилие?
— Да-да, только и остается: ввалиться к вашему благоверному, взять за горло и не уходить, пока не даст упряжку.
Лиза вздохнула.
— Такое тревожное время. Слухов всяких… Приезжают какие-то люди, секретничают. Муж встревожен…
— Ну, это не похоже на Василия Михайловича. Правда, он не орел, но и отнести его к числу робких нельзя. — Полозов повернулся к Лене: — А вы как считаете? Если я на него поднапру, даст он мне оленей?
— Странно. Но почему вы еще спрашиваете и у меня? Если из вежливости…
— Вы все еще сердитесь на меня? — Полозов подошел и протянул ей руку. — Я предлагаю вам мир и послушание.
— Хорошо. Я не буду сердиться, хотя вы приехали вчера, а к нам только-только…
Он бережно взял ее пальцы в большую ладонь.
— Я рад вас видеть.
— Я тоже… — еле слышно сказала она.
Полозов чувствовал себя хорошо. Ему было легко и радостно с сестрами и не хотелось уходить, но Леночка предложила погулять, и они пошли. Шел мягкий тихий снег.
Полозов молчал. Впервые он так славно провел вечер. Остаться бы тут. Так устал, а нельзя. Надо торопиться.
— Ваша сдача! — Отец Евлампий придвинул колоду карт Попову. Наполнили четыре рюмки. — За такой ремиз и сам господь простит. — Он выпил, понюхал корочку хлеба и разгладил усы. — Ты, чадо мое, никак за упаковку у себя в складе принялся? — спросил он пытливо купца. — Национализации побаиваешься или, пока не поздно, дело свернуть порешил, иль новое прослышал? А?
Пулька затягивалась. В поселке уже не светилось ни одно окно, а конца игре так и не было видно. Матушка Пелагея доставила на стол соленые грибы, икру, хлеб и ушла. Надоело слушать одни и те же разговоры о какой-то там революции. Бог милостив, может, тут на побережье все и обойдется.
Попов опрокинул рюмку, вздохнул:
— Береженого бог бережет, драгоценнейший отец Евлампий. Наживалось все годами, а потерять можно в один день. — Он ткнул вилкой в миску с грибами.
— Камчатцы вроде бы поговаривают об отделении от большевистской России, — заметил шепотом писарь.
— Воистину, кто кого! — пророкотал отец Евлампий. — Но с нами Бог и друзья с островов! Они помогут истребить красную заразу.
— И это говорит православный священник? — Бывший пристав Березкин рассердился, и на его скуластом лице заходили желваки. — Отдать родные берега чужеземцам? Нет, батюшка! Какая ни на есть Россия, но она наша.
