Басов, не открывая глаз, зло оттолкнул его и еще плотнее припал к коленям. Плохо дело. Полозов быстро сдернул с себя торбаса и натянул их на ноги Басова. Сам же обулся в его еще не просохшие торбаса.
— Замерзнуть решил, дурак? Проснись! — тормошил его Полозов.
Басов только глубже зарывался в воротник. Полозов свалил его на ветки и стал мутузить кулаками.
— Не тронь. Мое, — наконец открыл мутные глаза Басов. Полозов встряхнул его, поставил на ноги и, подталкивая в затылок, заставил двигаться.
— Иди! Слышишь!
— Устал, не могу, — хныкал Басов.
— Иди! — безжалостно подгонял его Полозов.
Когда же Басов совсем обессилел, Полозов вырубил палки, сколотил салазки и повез его.
Снова весна. Снова зазеленели сопки. Как и прежде, сидит на своем неизменном чурбаке Гермоген. За столом тихо сопит Маша: она старательно готовит уроки.
Всю зиму безвыездно просидел старик у себя в юрте. Земляки избегали его. Считали, что Гермоген с чужими спознался, внука на Большую землю отправил, родственнице с русским сойтись не запретил, старыми законами пренебрегает.
Гермоген не находил покоя. Новая власть и нравилась, и внушала беспокойство. Зимой его другу в госторге на шкурки дали муку, соль, табак, консервы. Захотел мясного — разогрей и ешь. Зато, когда после зимней охоты вернулись промысловики, у Петьки не оказалось товаров для оплаты пушнины, — бумажками рассчитался.
Совсем было извелся один Гермоген. Да вот Маша к Ивану приехала. Нет-нет и прибежит на денек. Посмотришь на ее радостное лицо, ситцевое платье — и на душе легче. Не так уж худо стало молодежи.
Он вышел из юрты, поднялся на сопку и увидел на реке несколько плотов. Один уже причаливал к косе. Снова приплыли чужие люди. Что теперь будут говорить про него старики? Ведь они считают, что он показал дорогу к желтым камням. И теперь будет гневаться Дух Леса. Пожалуй, верно, что вся беда идет в тайгу от его юрты. Гермоген зябко поежился, закрыл глаза. Как правильно жить? Где дорога к счастью таежных людей, поди угадай?
Канов разложил костры на выступе, поджег, спустился к воде, вымыл руки и долго вглядывался в свое отражение.
— Никак жениться собираешься? — насмешливо спросил Софи.
— Нет. Просто житие обретает смысл, — ответил Канов серьезно.
Он подошел к огню и, выложив пакетики с пробами, стал заносить их в поисковый журнал. Так приказал Полозов, считая свою работу государственной службой.
Софи долго рассматривал золотые крупинки на мокрых бумажках и тихо тронул Канова за локоть.
— Кажись, добрая россыпь наклевывается. Сколотить бы проходнушку, и пока сыр да бор… Смекаешь, а? — прошептал он.
— Тебе ведомы наши обязанности поисковиков? Не зарься! — оборвал его Канов.
Софи обулся и ушел. Канов еще долго писал, рисовал карту. Когда он поднялся на берег, Софи уже крепко спал.
Разбудил Канова странный шорох. Внизу на косе как будто кто-то ходил, шуршал галькой. Неужели Софи? Нет, тот, зарывшись в сено, сладко похрапывал. Кто же? Канов поднял голову, вгляделся.
В омуте что-то бултыхнулось, и на берегу показался медведь. Осторожно переступая, он остановился над костром. Головни зашипели и окутали его паром. Медведь постоял, отряхнулся и снова полез в омут.
— Ах, каналья! Да он, яко пожарный, огонь тушит, — догадался Канов.
Зверь снова окунулся и опять стряхнул с себя воду над углями. Но теперь все потухло, и только нагретая галька слабо курилась. Медведь разметал золу и, косолапя, лениво побрел по отмели. Канов швырнул в него камнем. Зверь оглянулся, прыгнул, брызнула из-под лап щебенка, и он скрылся.
Канов молча спустился к ключу и принялся рассматривать следы, оставленные зверем. Здесь он вдавил когтями крупную гальку, А тут, уже в воде, выворотил груду скалистой щебенки. Выскакивая на берег, медведь свернул куст.
Канов бродил по отмели, удивляясь проворству зверя. И вдруг в прозрачных струях воды что-то блеснуло. Он наклонился и поднял самородок, похожий на обломанный край лепешки.
— Софи! А, Софи! — крикнул он. — Ликуй! Не тщетны наши поиски! Возри, что сие есть? — Канов поднял над головой самородок.
— Самородок? Где? — Софи вмиг оказался рядом.
Канов показал на отмель, где виднелась трескавшаяся скала, и пошел к костру. Он взял журнал и только хотел записать результаты проб, как примчался Софи и выхватил у него тетрадь.
— Брось! Такой фарт!
— Истинно! — спокойно ответил Канов и поднял голову.
Софи задыхался. Он стоял взбудораженный, красный.
Глаза его бегали по сторонам. Канов не узнавал товарища.
— Писать, говорю, подожди. Поглядим сперва, что есть тут. Я вот опробую русло, берег, — Софи махнул рукой.
— Можно, — нехотя согласился Канов. — Токмо без соблазна. — Он взял у Софи тетрадь, спрятал и направился вверх по ключу, прихватив лоток. Софи его поразил, но он успокаивал себя: остынет старик, устыдится. Столько лет вместе.
Вернулся он поздно. Софи все еще ковырялся в русле.
— Кончай, брате, потешился, и хватит. Давай, — мягко попросил Канов.
— Слышь, друг! Не глупи! Помалкивать будем. После вернемся — и хватит с нас. Годы ведь… — не поднимая головы, отозвался Софи.
— Опомнись!
