Однако то, что вместно бесчиновному и полуопальному князю Долгорукову, то совершенно невозможно приписать особам государственным. Что для них поручик Геккерен? Ничто, ноль. Между тем перед ним отступают, словно по тайному сговору, высшие сановники и кавалерственные дамы. Поручик Геккерен, как герой на сцене, один держит в своих руках все нити, протянувшиеся к дому Пушкина.
Как разберутся потомки в истории этих черных дней? Близкие к поэту люди знали так много, что вынуждены были навсегда укрыть знаемое. В том или ином приближении друзей Пушкина к императорскому трону были для этого веские причины. Василий Андреевич Жуковский предпочитал вовсе ничего не говорить. После свадьбы Екатерины Гончаровой, которая положила незыблемый конец всей истории, разыгравшейся в доме Пушкина, маститый поэт вернулся к «Ундине». Время явиться ей перед русскими читателями вслед за «Онегиным», начавшим свое новое путешествие.
Василий Андреевич спешно читает корректурные листы:
Нет у Василия Андреевича ни охоты, ни времени заниматься бесконечными историями Пушкина.
Только в записях его снова появляется таинственное слово «révélations». На этот раз: «Les révélations d'Alexandrine»[8]. Итак, вслед за Пушкиным и бароном Луи Геккереном с разоблачениями выступает, совсем уже неожиданно, скромница Азинька. Но не таков Василий Андреевич, чтобы напрямки доверить бумаге узнанное от Александры Николаевны.
Ее révélations на первый взгляд совсем непонятны. «При тетке ласка с женой, – записывает Жуковский, – при Александрине и других, кои могли бы рассказать, des brusqueries[9]. Дома же веселость и большое согласие».
Если же подставить в эту запись имя Дантеса, все становится ясным. Дантес вовсе не хочет возбудить лишних подозрений императора. И потому при тетке, фрейлине Загряжской, «ласка с женой», «веселость и большое согласие». Но вот появляется в голландском посольстве Александрина и другие опасные свидетели, которые вольно или невольно могут разоблачить ласкового мужа Екатерины Гончаровой перед Натальей Пушкиной. Тогда будет терпеть Коко, ничего не понимая, грубости – des brusqueries. Пусть не понимает поведения мужа Катенька – Натали поймет! Должна понять! Два лица Дантеса, две его роли объясняются одной причиной. Причина все та же: вмешательство его величества в свадебные дела Дантеса и в семейные дела Пушкина. И потому даже бесхитростные рассказы Азиньки тоже удостаиваются шифра: «Les révélations».
Василий Андреевич проявляет еще большую осторожность, пожалуй, чем сам император.
На одном из январских балов, осчастливленных присутствием его величества, царь подошел к Наталье Николаевне.
– Рад вас видеть. Вы украшаете общество. – Николай Павлович никогда не отличался ни находчивостью, ни разнообразием в своих комплиментах. И после паузы добавил: – Счастлива ли в замужестве ваша сестра?
– Вполне, ваше величество, – Наталье Николаевне хотелось подчеркнуть холодностью свою непроходящую женскую обиду. Но прежде всего было необходимо соблюдать этикет. – Я должна благодарить вас, ваше величество, – продолжала Наталья Николаевна, – за милостивое письмо, которым удостоил меня по вашей воле граф Бенкендорф.
– Всегда буду рад сделать вам приятное, – отвечал, рисуясь, Николай Павлович.
Наталья Николаевна подняла глаза. Не издевается ли над ней император? Губы ее чуть-чуть дрогнули…
Император поторопился проявить великодушие. Растроганно-милостиво он заговорил об опасностях, которые подстерегают женщину в свете. Впрочем, ей не оставалось ничего другого, как еще раз благодарить его величество. Теперь она даже заставила себя улыбнуться.
Улыбка была мимолетна, но все-таки пленительна. Николай Павлович стал рисоваться еще больше.
Император удостоил Наталью Николаевну приглашением на танец.
Все время, пока на бале присутствовал император, поручик Жорж Дантес-Геккерен танцевал только со своей женой.
Но после отъезда императора он, улучив минуту, приблизился к Наталье Николаевне:
– Сегодня я видел вас во сне…
Евпраксия Николаевна Вревская ездила по лавкам Гостиного двора и, делая покупки, сверялась с бесконечным списком. Вечером отправлялась в театр.
Но в театре вдруг ловила себя на том, что давно не смотрит на сцену; в лавках немало удивляла расторопных приказчиков: задумавшись, странная покупательница не могла ответить на самый простой вопрос – сколько аршин облюбованного шелка прикажет она отрезать? Евпраксия Николаевна смотрела на приказчика непонимающими глазами. А опомнившись и выйдя из лавки, опять впадала в тревогу: что же творится в семействе Пушкина?
