– Рад душой за Михаила Ивановича. Когда я был у него по весне, с горячностью толковал он о том, что всей нашей музыке должно родиться от народных напевов. Счастливая мысль, если ей суждено стать делом.
– И то дело уже сделано самим Глинкой, – Владимир Федорович тем больше чувствовал себя в своей тарелке, чем дальше уходил от недавнего неприятного разговора.
– А как управился с либретто оперы барон Розен? – добродушно расспрашивал Александр Сергеевич.
– С тех пор как Жуковский сдал Глинку на руки барону Розену, дело пошло быстро, но не скажу, чтобы шло оно без сучка и без задоринки. Глинка хочет, чтобы и поэма оперы была написана размером наших старинных народных песен. Здесь Розен не спорит – подкидывает вирши по своему разумению и усердию, хотя и выходит часом вроде развесистой клюквы. Но тут уж сам Глинка вступает в обязанности поэта и отважно переделывает поэму по-своему. А жалуется Михаил Иванович на весьма щекотливое обстоятельство: он, мол, в музыке рисует Сусанина, а барон норовит в каждую строку поставить имя Михаила Федоровича Романова, избранного на царство.
– Ах он, барон, ах он, злодей! – Пушкин улыбается. – Дай волю баронам – они все искусства наши превратят в славословие царям.
Владимир Федорович минуту молчит. Он никогда не одобрял крайности суждений.
К полному недоумению Одоевского, Пушкин проводил его совсем дружески.
Кто же виноват, что ни Пушкина, ни «Современник» Владимиру Федоровичу спасти не удалось?
Через несколько дней к министру народного просвещения Уварову поступило ходатайство об издании нового журнала «Русский сборник». Будущие издатели – князь Одоевский и служащий по министерству народного просвещения Андрей Краевский – просили Уварова принять их журнал «под особенное покровительство и давать ему по временам направление, как изданию, назначаемому действовать в духе благих попечений правительства о просвещении в России, изданию бескорыстному, чуждому неблагонамеренных расчетов, а тем менее каких-либо сторонних, несогласных с духом правительства видов…»
И родился бы в Петербурге второй «Наблюдатель», если бы император, несмотря на благосклонную поддержку министра Уварова, не положил бы на ходатайстве об издании нового журнала короткую, но выразительную резолюцию: «И без того много».
Ничего не знал о хлопотах Одоевского редактор-издатель «Современника». Проводил последние дни августа то на даче, то, озабоченный делами, уходил в город.
В городе, готовя новый номер журнала, заканчивал давно задуманную статью, писанную от имени тверского вкладчика А. Б. В статье появились следующие строки о Виссарионе Белинском:
«Он обличает талант, подающий большую надежду. Если бы с независимостию мнений и остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности, – словом более зрелости, то мы бы имели в нем критика весьма замечательного».
Что-то скажет, прочитав эти строки в «Современнике», князь Петр Андреевич Вяземский? Не придет ли в ужас Василий Андреевич Жуковский? Каково-то будет ошеломлен мечтательный Владимир Федорович Одоевский?
При помощи какого-то А. Б., чудака из провинции, редактор «Современника» гласно приветствует ниспровергателя авторитетов, завзятого крикуна, успевшего обрушиться и на пушкинский журнал. Неведомыми путями московский бунтарь завоевывает последнюю крепость, в которой собралась старая гвардия русской словесности.
Покинет старая гвардия крепость, захваченную неприятелем, – с кем же будет издавать тогда свой журнал Александр Сергеевич? На какие средства?
Давно растаяли семь тысяч рублей, занятые у Шишкина. Типография шлет новые счета. А на письменном столе Пушкина лежит оповещение, заготовленное для читателей: «Современник» будет издаваться и в следующем 1837 году».
И писано оповещение твердой, уверенной рукой.
Еще нежится под блеклым солнцем невозмутимая Маркизова лужа, словно кто-то положил зеркало перед Санкт-Петербургом: любуйся, град Петров!
Но вдруг рванет с моря ветер, замутится Маркизова лужа, подернется беспокойной рябью Нева. Мелкий, холодный дождь то затянет весь город непроглядной пеленой, то сызнова горят в небе золотые купола.
Осень то притаится в дальних болотах, то вдруг объявится на невских островах. Где плеснет яркой киноварью на дрожащую осину, где оберет первый пожелтевший лист. А ветер подхватит горемыку и погонит неведомо куда.
Ниже опустилось небо, вот-вот сольется с белесыми водами Невы. А к ночи прочертит огненный след по всему небосводу летучая звезда и погаснет в сонных водах. За ней устремится вторая, третья – ни одна не вернется в родную высь. Только вспыхнет в речной глубине прощальный луч.
А с утра опять обойдет осень сады и парки. Где прошла, там стынут, не просыхая, новые лужи.
На невских островах забивают окна опустевших дач. Один за другим тянутся обозы в город. На улицах столицы пестрят свежие афишки. В редакциях тоже заметно начавшееся оживление.
