Не следует забывать и о Москве. Там творит универсальный талант, если не гений, Степан Петрович Шевырев. В минуту отдыха от критических обозрений русской словесности он дарит отечественной поэзии собственные вдохновения. Он еще обещает своими скромными силами преобразовать российское стихотворство при помощи… итальянской октавы! Это ли не пожива журналам!
А Кукольник? Великий Нестор Кукольник, прямой наследник Вильяма Шекспира, – разве он не поставляет на театр драмы исторические, мистические, кровавые, философские и всегда верноподданнические? При том Кукольник не опаздывает и с бойкой прозой. Вот о ком будут писать петербургские журналы.
А коли надоест возиться с великим Кукольником, тогда станут разбирать романы прославленного москвича Загоскина или вернутся к нравственно-поучительным романам самого Фаддея Венедиктовича Булгарина. Правда, в столице романы Фаддея Венедиктовича теперь уважают только сидельцы Гостиного двора. Зато в провинции, где дремлют истинные силы матушки Руси, именем Фаддея Булгарина будто бы начинаются и кончаются все литературные разговоры. А новые гении и таланты наперегонки прибывают в русскую литературу.
Все они проворны на руку. Все до одного радеют власти предержащей. Случаются, конечно, даже потасовки между журналистами при присуждении лавров тому или иному светочу искусства. Но и эти потасовки происходят не столько от разномыслия, сколько от усердия.
Литературой руководят, под наблюдением монарха, два сановника. Открыто распоряжается ею министр народного просвещения Уваров, в руках которого находится цензура. Тайно наставляет литераторов граф Бенкендорф, в ведомстве которого сосредоточено секретное наблюдение за всей Россией. Граф Бенкендорф не претендует на гласное участие в литературных дрязгах. По недосугу граф Бенкендорф выразил свои пожелания кратко, но твердо: он указал как на образец для русских писателей на «перо Булгарина, всегда верное престолу».
Иные даже обиделись. Неужто их перья иступились? Ничуть!
Если против благонамеренных писателей ополчился Виссарион Белинский – горе ему. Если в русской литературе существует Пушкин – трижды горе ему! Впрочем, никто из самых ретивых журналистов не решился бы сказать об этом прямо. Предпочитали заговор молчания.
А читатели ничего не знали о том, что ларец в кабинете Пушкина наполнен рукописями, не увидевшими света: вот «Медный всадник»; вот роман о Дубровском; вот труды, посвященные эпохе Петра I; вот «История села Горюхина» – это убийственное разоблачение крепостничества; вот оконченный роман о временах Пугачева; вот зашифрованная автором десятая глава «Онегина», которую не пропустит никакая цензура; вот, наконец, планы задуманных произведений; вот намеченное для «Современника»; вот начатое и оборванное на полуслове…
Но благонамеренные журналы если и нарушают заговор молчания, то только для того, чтобы внушить читателям мысль о совершенном падении таланта Пушкина!
Не все книги Пушкина быстро раскупались. Увы! Далеко не все читатели имели деньги. Зато каждая из этих книг прошла через множество рук. Сколько тетрадей на Руси было исписано пушкинскими стихами! Как давно оторвались они от печатного станка!..
В неведомой глуши, при свете оплывшего огарка, новые читатели – племя младое и незнакомое поэту – заново знакомились с «Русланом и Людмилой» или с «Бахчисарайским фонтаном». Древняя княжна Людмила не умирала, старый фонтан не иссякал! Сам Онегин, неведомо для Пушкина, совершил длительное путешествие. Онегин исколесил Россию вдоль и поперек, заглянул в каждую усадьбу, в каждый домишко на окраине уездного городка. Дряхлели дома, сменялись хозяева, шумела молодь – Онегин продолжал свои странствия и жил с новыми поколениями…
Осень совсем завладела столицей. На помощь дождям пришли туманы. Днем они отстаивались на взморье, к вечеру тихо вползали в город. В тумане исчезало все – дома, улицы, люди.
Пушкин проводил последние дни августа на Каменном острове. Перед окнами его кабинета ветер раскачивал ветви деревьев. По лужам кружились опавшие листья. Каждый день их становилось больше…
Обычно осень приносила поэту обильный поэтический урожай. Ныне заполнено стихами только несколько считанных страниц. И на одной из них:
Неужто собрался Александр Сергеевич отвечать журнальным заговорщикам? Нет, он говорит с читателями:
Если же любознательный потомок, перелистав пожелтевшие страницы благонамеренных журналов, повторит с недоумением: полно, ведь в то время жил и творил Пушкин! – тогда пусть прочтет у Пушкина:
