Между животрепещущих строк «Хроники» непременно упомянет Тургенев о том, что он торопится кончить свои выписки в парижском архиве из весьма интересных документов, относящихся к России…
Строки эти так и манят, так и дразнят воображение Пушкина, отдавшего столько времени и труда занятиям историческим.
В это время и явился в Петербург Александр Иванович Тургенев. Вместе с ним прибыли в Петербург выписки из парижских архивов о сношениях Франции с Россией, начиная еще с допетровской эпохи! Можно представить себе, как обрадовался этой встрече историк Петра I.
Пушкин не видел Тургенева более двух лет. И, конечно, прежде всего расспросил его о брате-изгнаннике. Выслушав невеселую повесть о человеке, которому положен вечный запрет жить и работать в России, Пушкин запечалился.
– Во всех горестях моей жизни, – сказал он, – не пришлось мне испытать такого гонения. Но знаю: нет более страшного наказания, чем неутолимая тоска человека, лишенного родины.
Александр Иванович мог рассказать еще одну горестную повесть о человеке, которого никто, правда, не подвергал изгнанию. Тургенев приехал в Петербург из Москвы. Там наслушался о Чаадаеве. Издевательства с посылкой лекарей к автору «Философических писем» продолжались. Родовитые москвичи, которые были в свое время так оскорблены за отечество, теперь со злорадством следили за продолжением фарса, изобретенного царем.
– Боже, до чего же грустна наша Россия! – отозвался Пушкин. – О Гоголе, Александр Иванович, ничего не слыхали? Как он здравствует? Застрял в Париже или добрался до Италии? Засел ли он за свои «Мертвые души»? Когда он читал мне начальные главы, не поверите, как стало грустно за Россию. Слушая вас, ощутил то же.
Разговор, как всегда бывает после долгой разлуки, переходил с одного предмета на другой. Александр Сергеевич и совсем было оживился, когда стал забрасывать гостя нетерпеливыми вопросами о его находках в парижских архивах.
Тургенева беспокоило другое. Еще в Москве услышал он смутные толки об анонимном письме, в котором Пушкина называли вторым рогоносцем после Нарышкина. Вот об этом и заговорил Тургенев.
– Дело идет к своему концу, – отвечал Пушкин. – Розыск мой увенчался успехом. Я знаю имя сочинителя. Мне и принадлежит суд над ним.
А каков же будет этот суд? Письмо к Луи Геккерену так и лежит незавершенное в письменном столе поэта. Каков же и когда будет суд негодяю?
Александр Сергеевич глянул на Тургенева и круто повернул разговор:
– Впрочем, не стоит об этом говорить… Но позвольте попенять вам, Александр Иванович: неужто вы, обладая сокровищами, добытыми в хранилищах Франции, собираетесь ныне бежать из «Современника»?
Обвинение было настолько неожиданным, что Тургенев сразу забыл о гнусной анонимке. Пушкину, видимо, только того и было надо. Порылся среди своих бумаг и начал читать из «Парижских писем» Тургенева, предназначенных для очередного номера журнала:
– «Всего более парализован я известием газетным, что Пушкин будет издавать Ревю[6], а не журнал».
Оторвался от рукописи, спросил с шутливой строгостью:
– Изволили так писать, милостивый государь, взирая из парижского далека на неразумного Пушкина? А о том, что оному Пушкину едва удалось добиться разрешения даже на ревю, конечно, не подумали? Да и где же, будучи в Париже, помнить, что есть на Руси самодержец, не поощряющий праздного занятия журналами, что есть подлец Уваров, пекущийся о просвещении при помощи тупоголовых цензоров, что есть, наконец, всеведущее и всемогущее Третье отделение! Господи, да мало ли что существует на Руси, о чем нет надобности помнить русскому человеку в Париже… Вот и пишет Александр Иванович Тургенев, Пушкиным недовольный: «Я собирался быть его деятельным и верным сотрудником и сообщать животрепещущие новинки из области литературы и всеобщей политики…» Политика! Какое слово вы сказали! – ужаснулся поэт. – Знаете ли вы, что в переводе на наши русские нравы обозначает это слово? Развращенную рабством власть, сыск и кнутобойство! А вы, из татарской неволи высвободившись, по-европейски судить изволите: «Но какой интерес могут, мол, иметь мои энциклопедические письма через три или четыре месяца? Вся жизнь их эфемерная, и они не выдержат квартального срока…» Истинно так! Только одно забыли: если окно в Европу, когда-то прорубленное Петром, ныне наглухо забито, так давайте же дадим читателям хоть в щель на свет божий глянуть. Вы правы, однако! Куда бы как хорошо превратить «Современник» в журнал ежемесячный!
– Какие же к тому препоны, Александр Сергеевич?
– Многие, к сожалению, начиная с имени издателя, возбуждающего вечные опасения бездарной власти. Но верю, неисправимый человек: упорядочив свои дела, упорядочу и «Современник». И тогда уже не будет отступаться от него взыскательный автор «Парижских писем». Письма ваши ни на одну статью не променяю, Александр Иванович!
– Коли я самолично здесь и в вашем полном распоряжении, – тучный Тургенев всем корпусом повернулся в кресле к Пушкину, – теперь можете накроить из меня писем сколько душе угодно.