– Я согласен, – быстро произнес Арлинг, чувствуя, как в груди тлеет жар солукрая. Он ходил по опасному краю, и сделать ошибку было легко. Если он хотел вернуть расположение имана, ему придется контролировать не только каждый шаг, но все мысли и желания тоже. Никаких обид и ничего личного. Эти люди не имели значения. Только солукрай, который, несмотря на все его старания, не желал засыпать, разжигая в нем пламя гордости и ненависти.
– Вот и отлично, – обрадовался Косур. – В семь утра подходи к бараку. Отправляемся вместе, одним отрядом. Кто опаздывает, тех штрафуем или лишаем обеда. Такие порядки.
На том и расстались.
Арлинг нашел палатку примерно в двух сотнях салей от барака рабочих. Отсюда почти не было слышно голоса Сикта-Иата, зато отчетливо раздавались звуки керхского лагеря, который оказался ближе, чем он полагал. Керхи были известными любителями ночных посиделок у костра с заунывными песнями стариков или ритмичными плясками молодых, но Арлинг не был против их соседства. После знакомства с бараком рабочих оно казалось даже приятным.
Как и догадывался Арлинг, палатка оказалась керхской. Очевидно, Косур или кто-то из начальства выменял ее у кочевников, когда рабочие стали болеть, а местные лекари оказались бессильны. Подобная забота вызывала вопросы. Ведь Косур мог просто выгнать больного рабочего из барака на улицу и поискать себе нового – здорового. Или местные законы запрещали так поступать? Намек на то, что новый мир станет лучше прежнего? Или просто знаки, которые каждый истолковывал по-своему?
Чем бы там ни руководствовался Косур, но палатку он выбрал хорошую. Арлинг прожил с керхами не одну неделю и в жилищах кочевников разбирался. Вопреки его ожиданиям от шатра даже не пахло человеческими испарениями. Или рабочий умирал как-то особенно, или пустынное солнце выжгло все, уничтожив любой намек на запах людей.
Откинув полог, Регарди быстро изучил шатер, который должен был стать ему кровом на время нового испытания. По-другому свое будущее занятие в Сикта-Иате он назвать не мог. Шатер держался на деревянных шестах и кольях, врытых в песок. Сшитые кошмы из немытой козьей шкуры, покрывающие палатку, сохраняли внутри тепло и защищали от дождя и ветра. Как-то Аршак объяснил Арлингу, что именно немытые шкуры животных делали жилище кочевника прочным и непроницаемым – из-за естественного жира, запах которого не могло уничтожить даже солнце. Прямоугольное полотно шатра было растянуто на шестах так, что тыльная сторона, обращенная к ветру, могла опускаться на землю. С этой стороны в песке были закреплены маленькие колышки, способные выдержать напор стихии. Другая сторона шатра была открыта. Вероятно, это и помогло избавить палатку от неприятных запахов после смерти больного человека.
Внутри, в центре, находилось углубление, обложенное камнями – очаг. Рядом были аккуратно сложены чайник, котелок и бурдюк для воды. Их находка была большой удачей. Кучеяры, выносившие тело умершего, оставили их из-за суеверий, Арлингу же брезговать не приходилось. Он с удивлением отметил, что шатер вызывает в нем какие-то незнакомые чувства. В бараке рабочих Регарди улегся бы спать, заставив себя забыть, где он и что будет делать завтра. Однако оказавшись в палатке, Арлинг неожиданно ощутил себя хозяином. Пусть и на время, но шатер должен был стать ему не только кровов, но домом. Пристанищем, где он сможет быть самим собой, местом, где его никто не осудит и не пристыдит за ошибки.
Рядом с очагом Регарди нашел свой сверток, принесенный Косуром. Его вес остался прежним, однако он пообещал себе, что позже непременно проверит содержимое – доверять людям он разучился еще в детстве. Пол шатра был выложен старыми козьими шкурами. Немного поколебавшись, Арлинг решил их сжечь. Как бы Косур не уверял его, что зараза к слепым не пристает, рисковать не хотелось. Для того чтобы победить солукрай, ему нужно было здоровое и послушное тело.
