Последний каббалист Лиссабона полностью

Симон, поставщик тканей… Я снова решил, что это дело его рук. Даже одноногий мог убить как шохет, если его главным оружием против мощного каббалиста была внезапность. Но тогда должен был быть только один след — левой ноги. Но я отчетливо видел, по меньшей мере, два отпечатка правой сандалии, не принадлежавших дяде.

Так что, даже если Симон замешан, у него был напарник.

Но я поторопился: ведь нитку могли подсунуть специально, чтобы подозрение пало на Симона, а бусину обронила коварная рука того, кому выгодно было обличить отца Карлоса. Даже отпечатки ступней могли оказаться подделкой.

Я снова присел рядом с телом дяди и поднял его левую руку, чтобы еще раз осмотреть большой палец. Словно в подтверждение моих догадок, ноготь был аккуратно отполирован, если не считать небольшого заусенца, покрытого запекшейся кровью, за который и зацепилась нитка. Тогда не выглядит ли все так, словно кто-то из молотильщиков прицепил ее сюда, чтобы обвинить Симона?

Не задумываясь о последствиях, я поднял руку к губам, чтобы в последний раз ощутить прикосновение и получить дядино благословение. А потом притянул его к себе и принялся целовать щеки и губы.

Я был весь в крови. Я пропитался ею. Будто ожила иллюстрация.

Закрыв глаза, я ощутил ступнями холодок предчувствия. На лбу выступила испарина. Казалось, каждый волосок на теле встал дыбом. Крик, теснивший грудь, распахнул внутри дверцу, и в нее вошло видение:

Вокруг меня раскинулся выжженный ландшафт с каменистыми холмами. Было сухо и жарко. Закатное солнце творило вокруг длинные тени, расчертившие обрывы и склоны, создавая пейзаж совершенной чистоты Торы. Вдалеке, над восточным горизонтом разгоралось постепенно приближавшееся белое сияние. Мерцая, словно передавая некий код, оно поднималось по небу, и мне вдруг показалось, что оно отправлено кем-то с целью доставить послание. Пока я стоял в позе молельщика, вокруг меня поднялся странный шум. Словно кто-то невидимый — или сам воздух — дышал.

В белом сиянии отчетливо показались крылья, и оно приняло форму огромного сверкающего ибиса. Белоснежное оперение лучилось чистотой лунного света.

Выставив черные лапы перед собой, птица внезапно прянула вниз, приземлилась прямо передо мной, пробежала несколько шагов, чтобы обрести равновесие, сложила крылья и принялась приглаживать перышки на груди своим длинным изогнутым клювом. Размером она была с взрослого человека. Она величественно стояла передо мной, и в ее огромных серебристых глазах, будто полных жидкой ртути, жило воспоминание о духовной силе Моисея. Раскрывая и закрывая клюв, она заговорила со мной голосом дяди:

— Обернись!

Я повиновался и обнаружил, что стою на берегу морского пролива около полутора километров в поперечнике. И что странные вздохи, которые я слышал, были просто-напросто звуком прибоя. На противоположном берегу десятки тысяч людей, построившись в колонны, словно муравьи, взбегали вверх по склонам дальних холмов.

— Повернись ко мне, — велел ибис. Я снова подчинился. — Твои подозрения оправдались: в этом году вы слишком долго готовились к Исходу и опоздали. Чтобы пересечь море, тебе придется лететь. Времени ждать возвращения Моисея у тебя нет.

— Но у меня нет крыльев, — возразил я.

— Каббалисту, — ответил ибис, — для полета не нужны крылья. Только желание взлететь.

Он намеренно произнес слово «желание» — vontade — невнятно, так что его можно было услышать и как bjontade, «добродетель». Затем ибис сказал:

— Посмотри на юг.

Стоило мне сделать это, как пейзаж застыл. Меня окружил запах пергамента. Море, холмы, даже сам ибис были всего лишь изображениями на иллюстрации Агады. Я стоял внутри рисунка, изображавшего Исход. На египетском берегу. Я опоздал и остался во власти фараона.

Крики, доносящиеся с улицы, вернули меня в мир сущий. «Ну конечно, — подумал я, — предчувствие, посетившее меня два дня назад во время шествия кающихся грешников, было предвестием этого видения. Бог пытался достучаться до меня и показать его с пятницы! Как же невнимательно я слушаю, когда это действительно необходимо!»

Вопрос теперь был в следующем: заключается ли желание и добродетель в том, чтобы увезти семью в Святую Землю?

Неожиданно, на уровне телесного инстинкта, я выхватил из сумки свой кинжал, чтобы ощутить простую надежность металла в руке. Иуда и Синфа… мама, Эсфирь… Руки сжались в кулаки, стоило только вспомнить о них. Необходимость отыскать их нарастала во мне с каждым судорожным вздохом, грозя разорвать легкие.

Взбежав по ступеням, я вытащил из сумки Псалтырь, так и не доставленную по назначению: но ее тяжесть, внезапно начавшая мешать мне, не шла ни в какое сравнение с важностью. Озарение, посетившее меня, заставило вжаться в стену: «Дядина записка для того дворянина! Возможно, в ней есть ответы хоть на какие-то мои вопросы?»

Письмо было вложено между обложкой и первой страницей манускрипта. Стоя на ступенях подвала, исполненный ужасом, я сломал восковую печать: