Последний каббалист Лиссабона полностью

— Не знаю. Но мы, скорее всего, знаем его. Возможно, он даже притворялся нашим врагом.

С этими словами меня осеняет невероятная мысль. Кого, за исключением короля Мануэля и христианских клириков, дядя презирал сильнее всех на свете? Доброго старого рабби Лосу! А что, если эта неприязнь была всего лишь игрой? С его процветающим делом в качестве поставщика духовного облачения Лоса мог путешествовать куда угодно и вполне мог бы перевозить книги на иврите в безопасное место.

— Дядя не упоминал на встречах молотильщиков рабби Лосу? — спрашиваю я священника.

— Только изредка. И всегда с негодованием.

— Карлос, вы не могли бы сейчас пойти со мной домой к Лосе? Переписка может еще немного подождать. По какой-то непонятной мне причине вы всегда нравились рабби. А мне очень нужно с ним поговорить.

— Я нравлюсь ему потому, что напуган так же сильно, как он сам, — замечает Карлос. — Нам временами доставляло истинное удовольствие потрястись вдвоем от страха.

Мы отправляемся к дому раввина, и Карлос дрожащим голосом спрашивает меня:

— Так ты прощаешь меня?

— Прощаю вас? — переспрашиваю я.

— За то, что не смог защитить Иуду. Мне нужно это знать.

— Конечно, я прощаю вас. Вы — такая же жертва, как и… Слушайте, Карлос, я уже не вполне уверен в том, что я еврей, но я и не христианский инквизитор.

— Не еврей?! Берекия, но ты же должен верить хоть во что-то!

— О, правда? Неужели должен?!

— Разумеется.

Я останавливаюсь, глубоко вдыхая животом и грудью ночной аромат плотной стены безумия, окружающей это злосчастное поселение названием Лиссабон, и говорю:

— Вдохните эту темноту, Карлос. В ней появилось что-то новое, непохожее на вонь дерьма и запах горящего дерева. Проявляется новый пейзаж, мирское поселение, которое станет нам прибежищем среди пылающих пределов религии. Пока у нас есть лишь призрачный аромат дыма его очагов. Но оно скоро появится. И старые христиане ничего не смогут сделать, чтобы помешать нам найти там пристанище.

Карлос отвечает поучающим, скептическим тоном:

— Ради Бога, скажи мне, Берекия, на чем будет основываться этот новый пейзаж, как не на религии?

— Я не могу вам ответить, Карлос. Пейзаж еще не сформировался. Там будут мистики и скептики, в этом я не сомневаюсь. Но ни священникам, ни монахам, ни дьякам, ни епископам, ни Папам там места не будет. Стоит им сделать хоть шаг по нашей земле, и мы вышвырнем их вперед голов. И никаких раввинов. Мы перережем тебе горло сразу, как только ты развернешь свиток со своими заповедями!

— Ты должен умолять Бога о прощении за такие мысли, — предупреждает Карлос.

— Спой эту песенку козлам! Мне надоело умолять! От моего Бога не дождешься ни прощения, ни наказания.

— Эйн Соф? — спрашивает священник, намекая на концепцию Каббалы о неизвестном Боге без каких-либо опознавательных знаков. Я киваю, и он добавляет: — Немного утешения в Боге, которому нет ни до чего дела.

— Ах, утешение… Для этого, дорогой друг, мне нужна жена, с которой я смогу разделить ночь, и дети, которых смогу обнять, а не Бог. Оставь Господа, записанного на страницах Ветхого и Нового Завета, себе. А я возьму того, о ком не написано ни слова.

Карлос качает головой, словно отдавая меня на милость мира, который никогда не сможет понять. Мы добрались до дома рабби Лосы. Я жду за углом. В ответ на стук священника ставень окна наверху открывает дочка-подросток Лосы, Эсфирь-Мария, убирая с заспанных глаз спутавшиеся волосы.

— Прости, что разбудил тебя. Твой отец дома? — спрашивает Карлос.

— Вышел, — отвечает она.

— Куда?

— Не знаю.

— Ты не передашь ему, что я хочу с ним поговорить? Я буду дома у Педро Зарко или в Святом Петре. Скажи ему, чтоб пришел как только сможет. Даже если ему придется нас разбудить. И передай, что мы не собираемся причинить ему вреда.

Она кивает. Мы со священником возвращаемся домой, садимся во дворе. Неестественное чувство вины за то, что мы остались в живых, преследует нас подобно навязчивой мелодии. Я на минуту захожу в дом за масляной лампой, выношу ее во двор и разворачиваю портрет мальчика, пытавшегося продать сеньоре Тамаре дядину последнюю Агаду. Лампа отбрасывает на рисунок круглое пятно света.

— Вы никогда не видели его раньше? — спрашиваю я.

Карлос подносит рисунок к самым глазам.

— Нет, — отвечает он. Я забираю рисунок, и он спрашивает голосом, полным надежды: — Можно, я останусь здесь до утра? Я не могу оставаться один.

— У нас нет другого выбора. Вам нельзя появляться близко от квартиры или церкви Святого Петра. Убийца подослал своего оруженосца, светловолосого северянина, прикончить Диего. Он может охотиться и за вами тоже.

— За мной?! — Священник вздрагивает, и его полусонные глаза широко распахиваются, словно он принял яд. — Тогда, возможно, это объясняет… — Он достает из складок плаща квадратный лист пергамента с пришитыми к нему по углам наподобие цицит пучками соломы. Он напоминает детскую игрушку. — Читай, — говорит священник, протягивая пергамент мне.