Ирена погрузилась в выжидательное молчание. Не доверяя своему голосу, я наклонила голову в знак согласия. Внезапно у меня защемило в груди, как тогда, в вагоне, когда мы с отцом обменялись кивками после моих извинений за то, что я сделала, и его успокаивающих слов, – хотя никто из нас тогда ещё не знал масштабов причинённого мной ущерба. Несмотря на то что меня постоянно утешал отец Кольбе, а затем его чётки, и я решила бороться за свою жизнь, ни то ни другое не вытравило правду. Моя ошибка привела к гибели моей семьи; теперь одна из самых дорогих моему сердцу подруг оказалась здесь ради меня. Ещё одна жизнь, которая может быть загублена из-за меня.
Я слышала Ирену как будто на расстоянии – она говорила о том, что позже принесёт мне поесть и доставит тайком обратно в мой блок; затем она направилась к двери. Когда она повернулась, я схватила её за руку.
– Послушай меня. Ты не можешь этого сделать, Ирена. Я уже потеряла всех, кого любила, и я не хочу потерять и тебя тоже. Не во второй раз.
В её упрямом взгляде отразилась невиданная мной ранее палитра эмоций, но, когда Ирена заговорила, голос её оставался ровным и твёрдым.
– Тогда нам, чёрт возьми, стоит постараться и обеим выбраться отсюда живыми.
Как долго я грезила о свободе. Я обещала себе, что получу её; я жила и боролась за это, ради себя, своей семьи и отца Кольбе, но теперь я осмелилась поверить, что это может произойти на самом деле. Что-то скатилось по моей щеке, я прикоснулась к ней. Слезинка. Я уставилась на влагу на кончике своего грязного пальца. Мой ноготь был обломан, огрубевшая кожа вокруг содрана, грязь глубоко въелась в каждую бороздку и трещинку, и всё же она была там, первая капелька за многие годы, застывшая поверх грязи, нетронутая и чистая.
– О боже.
Я и не подозревала, как сильно мне не хватало любимых словечек Ирены, и тут же рассмеялась, смаргивая слёзы.
– Прости, но я не знаю, что сказать.
– Ты должна проклинать своё невезение, потому что Фрида Лихтенберг официально выбрала заключённую 16671 своей мишенью. А Фрида – настоящая сука.
Не в силах произнести ни слова, я крепко обняла Ирену, и она обвила своими длинными руками моё измождённое тело. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы вспомнить, что я невероятно грязная, завшивевшая, с блохами и бог знает чем ещё. Я поспешно отпустила её и отступила в сторону.
Ирена поняла, почему я так сделала, – и тут же снова заключила меня в свои объятия.
Это был первый раз за два с лишним года, когда я обняла кого-то, кроме Ханьи. И в прошлый раз это тоже была Ирена. Мы обнялись прямо перед её предполагаемой казнью.
Моё тело изголодалось, но душа изголодалась ещё сильнее. И тело, и душа жаждали доброты, сострадания, любви – всего, что я когда-то считала само собой разумеющимся. Необузданный голод никогда не переставал грызть меня, однако жажда человеческой любви острой болью пронзала каждую клеточку моего естества. Простого жеста было достаточно, чтобы облегчить агонию. И в тот же момент, в тот единственный момент, голод в моей душе был утолён.
За весь день ни одного заключённого не перевели в блок № 25, поэтому я провела время в одиночестве, пытаясь осмыслить произошедшее. Ирена жива. У неё дочь. И она рисковала всем, чтобы помочь мне сбежать.
В обеденный перерыв она принесла мне немного хлеба и колбасы – продукты из рациона эсэсовцев, редкий деликатес, – но задерживаться не стала. Было достаточно увидеть её во второй раз, чтобы осознать реальность случившегося.
Когда рабочий день закончился, я села на койку и стала смотреть через оконную решётку на возвращающихся в лагерь женщин. Так я сидела до тех пор, пока дверь не распахнулась, – тогда я поспешно легла, молясь, чтобы меня не заметили.
– Мария? Мария, ты где? Сначала Исаака перевели в
Услышав знакомый отчаянный шёпот, я подняла голову, чтобы Ханья заметила меня, и на её лице отразилось облегчение.
– Ой гевальт, шиксе, я так волновалась. Пришла сразу, как узнала.
Я быстро слезла с койки.
– Исаака перевели в зондеркоманду? – спросила я, когда она подошла ко мне. От этого слова на языке появился привкус пепла. Заключённых из зондеркоманды приговаривали к работе в газовых камерах и крематориях, им запрещали общаться с другими – и часто ликвидировали, чтобы они не рассказали о тех ужасах, которые видели. Если работа была настолько жуткой, что никому не разрешалось знать подробности, я даже представить не могла, что требовалось делать этим людям.
– Я была в центральном штабе и видела списки заключённых, переведённых в крематорий II. Там был его номер, – сказала Ханья. – О, а это тебе.
Я раскрыла ладонь, догадываясь, что она принесла. Она вытащила изо рта две маленькие капсулы с порохом, тайно переданные ей другими членами Сопротивления, которые получили их от женщин с фабрики боеприпасов. Я должна была передать капсулы женщине из портновской коммандо, ещё одному человеку в нашей длинной и сложной цепочке. Когда придёт время сражаться, мы будем готовы.
Я поморщилась, когда влажные капсулы легли мне в ладонь.
