Про себя, но безошибочно, Клеомен считал ступеньки. Ход вел в тюрьму и тайный пыточный застенок, где допрашивали особо опасных еретиков и язычников, ведьм и колдунов, которые еще время от времени попадались. Иной раз там оказывались и невинные жертвы доносов, но Клеомен привык относиться к таким вещам спокойно. Не ошибается, кто ничего не делает. Что же до замученных насмерть и тайно казненных (Церковь должна быть вне подозрений, особенно подозрений в некомпетентности), все уже говорилось: Единый воздаст им за муки сторицей. Но сейчас им надо еще ниже — туда, где, если верить старинным планам собора, есть выход в вырытые еще язычниками катакомбы, в городскую канализацию. Может, скинуть идолище туда, прямо в реки дерьма? Но куда эти реки его вынесут, и не найдут ли его там уцелевшие враги Церкви? С них станется перелопатить все дерьмо Медара ради такого. Нет, канализация, как ни заманчиво это звучит — не выход. Только море, оно хоть чище, зато надежнее.
Поворот на камеры — вот он, еще одна тяжелая дверь. За ней и еще несколькими подобными — пыточные казематы. Там наверняка идет допрос, и кто-то, может, даже тот самый Морозини-младший, корчится на дыбе, в «испанском сапоге» или с раскалеными докрасна иголками под ногтями. Но в коридоре царит гробовая тишина, единственный источник шума — они сами. Постарались первые настоятели собора, переоборудовали подземелье. Стражники даже не задержались у двери, протопали дальше, и за спиной последнего сомкнулась тьма и ватная тишина.
В самой нижней точке соборных подземелий Клеомен приказал остановиться.
— Здесь, — произнес он. — Простукивайте стены, — велел рабочим.
Пока еще не кувалды, кулаки застучали по окрестных стенах. Как и следовало ожидать, одна из них отозвалась глухим «бу-ум».
— Ломайте. А вы зарядите оружие и приготовьтесь нас прикрывать.
Мало ли что…
Кувалды поднялись — и с грохотом опустились на негодующе загудевший кирпич. Брызнули осколки обожженной глины, едкая пыль взвилась в воздух. Надо отдать должное древним каменщикам, их творение выдержало множество ударов. И все же настал момент, когда несколько кирпичей провалились внутрь. Еще несколько ударов — и начали отваливаться крупные куски кладки. Потом появился просвет, достаточный, чтобы свет факелов упал внутрь помещения. Клеомен приказал остановиться, жадно вглядываясь во мрак. Сейчас пыль осядет, и…
Факелы упали на что-то длинное, выпуклое, что казалось обыкновенным, покрытым пылью мешком. Но стоило кувалде коснуться поверхности и оставить на пыли темную отметину, когда стало ясно: предмет тверд, как сталь, может быть, даже тверже.
— Вытащите наружу.
Грубо, будто не прежний объект поклонения, а обыкновенный мешок с навозом, рабочие потянули наружу твердый предмет. Глухой скрежет о каменный пол, стук, один из рабочих, которому на ногу упал кусок кладки, вскрикнул — и из пролома показались ноги — это правда оказался огромное, наверное, в три копья длиной, изваяние. Фигура женщины.
— Ух, ты! — произнес кто-то. Другой осклабился, похотливо облизнулся: — У одной шлюхи в порту сиськи — один в один, может она тоже… хых… богиня?!
В крошечном каземате повис хохот. Стражники искренне потешались над той, кто еще четыре века назад заставила бы их ползать на брюхе. Кто-то ткнул изваяние пикой, кто-то, грубо отхаркнувшись, плюнул в красивое, соразмерное лицо изваяния. Клеомен не спешил их останавливать: «сожги то, чему поклоняешься», сказано было в Писании. Пусть натешатся, все равно в жизни радостей мало. Они же не приобщены к свету истинной Веры!
— Все, хватит! — оборвал веселье Клеомен, увидев, как один из стражников потянулся к пряжке ремня. Помочиться на прежнюю Богиню может считаться богоугодным делом, но каково ее потом тащить через весь город? Вонять же будет. — Привязать веревками за ноги — и поволокли!
Клеомен уже собирался идти наверх, когда почувствовал это. Сразу вспомнились уроки в Университете Премудрости Божьей. Тогда, желторотый школяр, он не понимал, зачем слуге Церкви это богомерзкое умение. Но дисциплина — первое, чему учат неофитов. Не умеющих повиноваться без рассуждения и немедленно там наказывали, и куда строже, чем в армии. Нет, их не отчисляли, как в светском университете, потому что полученное в университетских стенах знание не должно стать достоянием мирян, тем более врагов Церкви. Среди ночи, когда товарищи спят, их вызывали к отцу ректору — и больше вольнодумцев никто не видел. Преподаватели говорили, их просто отпускали на волю — но Клеомен был не дурак, он понимал, что такие знания не должны вырваться из монастырских стен. Наказанием за их разглашение, или даже попытку такового, может быть только смерть.
