Дорры и илары, кто со своими наследниками, а кто и всем семейством спешили засвидетельствовать свое почтение древней надоррской короне и собраться на Большой королевский совет. Кто с высоко поднятой головой, кто вжав эту самую голову в плечи, знать прибывала ко двору за милостью и немилостью, как делала это раньше не единожды. Вот только в этот раз их судьбы собирался вершить не Надорр. Именно этот факт вкупе с многочисленными слухами, самыми невероятными и разнообразными, о том, как и кем был убит Ренейдский Горностай и что происходило в Шеле в те дни, заставлял лакитскую знать поспешить в Шелвахару: пропустить коронацию женщины на Рысий трон, а значит, нарушение всяческих лакитских традиций, никто не желал.
Но к разочарованию самых ярых моих недоброжелателей, "глумления над лакитским троном" не свершилось. Я не взяла Рысью корону, не стала полноправным Надорром, хотя у меня были на это все основания и, захоти я этого, никто не посмел бы меня остановить. Меня не испугали бы чьи-то упреки или обвинения. Все дело было во мне самой.
Церемония была долгой, чинной и торжественной. Под придирчивым взглядом архонта Седрика Маравского, облаченного по такому случаю поверх привычного серого балахона в нарядную, расшитую серебром тунику, юные служки медленно и церемонно, словно в некоем танце с тайным смыслом, носили высокие, горящие синим пламенем свечи и тонкой резьбы серебрянные кадильницы, окуривая присутствующим дивным ароматом лорта и панила; хор безликих, ибо лица их были скрыты под тонким вуалями, жрецов в многоголосой гармонии пели молитвы и напутствия...Когда же архонт на вытянутых руках предподнес мне изящную женскую корону лакитских Надорр, рядом с ним по правую руку встал володарь Верхней и Нижней Наксен дорр Арнист Юстиан-ард - засвидетельствовать от имени всех дорров Лакита мое возвращение. После того, как я вернула дядюшке его сына Ардаста, закованного в цепи, но живого и невредимого, с пожеланием поступить с ним так, как повелит совесть и честь, разговаривать нам не доводилось и я, признаться, не знала, чего от него ожидать. А грузный, медведеобразный Арнист Юстиан-ард, заметно постаревший за последнее время, дождавшись, когда корона наконец будет водружена на мою голову, неожиданно для всех опустился на одно колено, нагнулся и поцеловал край моего платья. И как-то совсем не по этикету блестели слезы на его глазах...
Потом был Большой королевский совет, где я уверенно уселась во главу стола с полным правом и стойко снесла все горящие праведным гневом взоры. Простите, любезные, этим меня не возьмешь. Теперь уже не возьмешь.
Но к собственному удивлению, я услышала на совете не только жалобы и стенания из-за последствий войны, увидела не только поднятые в недоумении по поводу моего председательства брови. Лакит желал жить, желал возрождаться. Знать спорила о том, сколько мы выручим от плененных ренейдов - продажи ли в рабство тех, кто победнее, выкупа за тех, кто побогаче; сколько следует затребовать от Ламы, как чинить дороги, на что содержать армию... И не я первой спросила, не пришла ли пора разобраться с предателями, воздать им по "заслугам" за кровь Надорра и прочих...
И скоро никому уже не было дела, женской ли рукой подхвачены вожжи, если колесница правится куда надо...
А потом был пир. Фактически это было пиром по случаю окончания войны, но пока Лонель еще сражался, никто не рисковал говорить об этом вслух - приметы дурные, видите ли.
И я просила Паллада быть моим гостем на этом пиру. Он согласился не сразу, предупредив, что уедет тотчас после пира. Не по нутру мне все эти церемонии, тихо ворчал он под мои долгие уговоры.
Мы рука об руку вошли в пиршественный зал - черноволосые, стройные, красивые, в сине-серебрянных цветах Рыси, не идя, но словно танцуя неведомый танец, известный только нам двоим, - и ошеломленный шепоток сопровождал каждое наше движение. Кто он? Откуда? Чужак? Маг? МАГ?
О том, что Эльяс был убит мной, знали все, о Палладе слышали единицы. Смуглый, хищный, неулыбчивый, он внушал страх... Околдовал? Да, посмотрите, она же околдована... Нет же, говорят, ее нельзя околдовать...
Паллад мрачно поводил темными пронзительными глазами, сидя рядом со мной за роскошнейшим столом в мире. Даже война оказалась не помехой богатому убранству, изобилию яств и великолепных вин. А изящная рука моего гостя сжимала кубок так, словно хотела его раздавить... Птица вольная, разве можно тебя в клетку, пусть и золоченую? Я старалась не замечать тени, что с каждой минутой все больше накрывала его и без того резкие черты, и сердце мое разрывалось на части...
Он что, станет Надорром? Ужас... ужас... ужас...
Я привычно принимала слова приветствия, улыбалась, хвалила, журила, поднимала бокал за честь и славу... А лицо Паллада каменело, взгляд уходил в себя, далекий, отстраненный, чужой... Иногда я легко касалась пальцами его руки, жестом прося остаться, не уходить прямо сейчас, и он подчинялся, едва ли не скрипя зубами...
