Один из самых скандальных романов о Средиземье, вызвавший неоднозначную реакцию и бурные споры в среде знатоков творчества Толкиена, принадлежит перу неоднократного лауреата премий фантастического конгресса «Странник», лауреата АБС-премии Кирилла Еськова.Это — не продолжение великой эпопеи Профессора, а вариант возможного толкования происшедших в ней событий, своеобразный апокриф «Сильмариллиона», проекция мира, созданного фантазией английского писателя, на реальную действительность. «Профессор Толкин ошибался — не так все было, совсем не так». Классическая фраза любого поклонника фэнтези. Но как же тогда было? Может, именно так, как рассказано в истории о последнем Кольценосце? И вообще — как выглядела бы история о Кольцах Всевластия, будь она рассказана не победителями, а побежденными? Так ли уж абсолютна и непоколебима была в величайшей из войн Средиземья расстановка сил Добра и Зла? Все мы слышали уже тех, кто выиграл, — так послушаем же тех, кто проиграл…
Мы слабы, но будет знак
Всем ордам за вашей Стеной —
Мы их соберем в кулак,
Чтоб рухнуть на вас войной.
Неволя нас не смутит.
Нам век вековать в рабах,
Но когда вас задушит стыд,
Мы спляшем на ваших гробах.
Никогда еще на полях войны не случалось, чтоб столь многие были столь сильно обязаны столь немногим.
Золото — хозяйке, серебро — слуге,
Медяки — ремесленной всякой мелюзге.
«Верно, — отрубил барон, нахлобучив шлем,—
Но Хладное Железо властвует над всем!»
Есть ли на свете картина прекраснее, чем закат в пустыне, когда солнце, будто бы устыдившись вдруг за свою белесую полдневную ярость, начинает задаривать гостя пригоршнями красок немыслимой чистоты и нежности! Особенно хороши неисчислимые оттенки сиреневого, в мгновение ока обращающие гряды барханов в зачарованное море — смотрите не упустите эту пару минут, они никогда уже не повторятся… А предрассветный миг, когда первый проблеск зари обрывает на полутакте чопорный менуэт лунных теней на вощеном паркете такыров — ибо эти балы навечно сокрыты от непосвященных, предпочитающих день ночи… А неизбывная трагедия того часа, когда могущество тьмы начинает клониться к упадку и пушистые гроздья вечерних созвездий внезапно обращаются в колкое льдистое крошево — то самое, что под утро осядет изморозью на вороненом щебне хаммадов…
Именно в такой вот полуночный час по внутреннему краю серповидной щебнистой проплешины меж невысоких дюн серыми тенями скользили двое, и разделяющая их дистанция была именно той, что и предписана для подобных случаев Полевым уставом. Правда, большую часть поклажи — в нарушение уставных правил — нес не задний, являвший собою «основные силы», а передний — «передовое охранение», однако на то имелись особые причины. Задний заметно прихрамывал и совершенно выбился из сил; лицо его — худое и горбоносое, явственно свидетельствующее об изрядной примеси умбарской крови, — было сплошь покрыто липкой испариной. Передний же по виду был типичный орокуэн, приземистый и широкоскулый — одним словом, тот самый «орк», которыми в Закатных странах пугают непослушных детей; этот продвигался вперед стремительным рыскающим зигзагом, и все движения его были бесшумны, точны и экономны, как у почуявшего добычу хищника. Свою накидку из бактрианьей шерсти, что всегда хранит одну и ту же температуру — хоть в полуденное пекло, хоть в предутренний колотун, — он отдал товарищу, оставшись в трофейном эльфийском плаще — незаменимом в лесу, но совершенно бесполезном здесь, в пустыне.
Впрочем, не холод сейчас заботил орокуэна: по-звериному чутко вслушиваясь в ночное безмолвие, он кривился будто от зубной боли всякий раз, как до него долетал скрип щебня под неверной поступью спутника. Конечно, наткнуться на эльфийский патруль здесь, посреди пустыни, — штука почти невероятная, да и потом для глаз эльфов звездный свет — это вообще не свет, им подавай луну… Однако сержант Цэрлэг, командир разведвзвода в Кирит-Унгольском егерском полку, в такого рода делах никогда не полагался на авось и неустанно повторял новобранцам: «Помните, парни: Полевой устав — это такая книжка, где каждая запятая вписана кровью умников, пробовавших делать по-своему». Оттого-то, наверно, и ухитрился за три года войны потерять лишь двоих солдат и цифрой этой гордился про себя куда больше, чем орденом Ока, полученным прошлой весною из рук командующего Южной армией. Вот и сейчас — у себя дома в Мордоре — он вел себя так, будто по-прежнему находится в глубоком рейде по равнинам Рохана; и то сказать — какой это теперь дом…
Сзади донесся новый звук — не то стон, не то вздох. Цэрлэг обернулся, просчитал дистанцию и, молниеносно скинув с плеч тюк с барахлом (так, что ни единая пряжка при этом не звякнула), успел добежать до своего спутника. Тот медленно оседал наземь, борясь с подступающим беспамятством, и отключился, едва лишь сержант подхватил его под мышки. Ругаясь про себя на чем свет стоит, разведчик вернулся к своей поклаже за флягой. Ну и напарничек, ядрена вошь… хоть на хлеб намазывай, хоть под дверь подсовывай…
— Ну-ка хлебните, сударь. Опять похужело?
Стоило лежащему сделать пару глотков, как все тело его свело приступом мучительной рвоты.
— Извините, сержант, — виновато пробормотал он. — Зря перевели питье.
