– Не разделяю вашего оптимизма. Раньше морские путешественники, вроде Марко Поло нанимали толмачей, местных полиглотов, которые имели способности и опыт изучения других языков. Алгоритм с тех пор остался прежним: для начального погружения нужен частотный словарь – запас слов небольшого объема, на первых порах пятьсот-шестьсот достаточно. Но если я, находясь во дворце, могу дать такой словарь Михаилу, Ивану и Кэтрин, то Эрнесто, Анри и Вэю без моих уроков будет сложно.
– Капитан, у нас есть СИС с работающей рацией, – напомнил Эрнесто. – Надеюсь, поле недалеко, и сигнал будет доходить. Сэмуэль может давать нам уроки по видеосвязи.
– Эрнесто, ты рехнулся? – Михаил покрутил пальцем у виска. – Хочешь, чтобы кто-то увидел СИС? Это же нарушение клятвы Инженера. В лучшем случае нас здесь за колдунов примут, еще на костре сожгут!
– Михаил, – Сэм улыбнулся, – здесь вас никто за это не сожжет, колдунов отправляли на костер в другой эпохе.
– Неважно, – ответил капитан, – все равно мы не можем показывать СИС всем подряд.
– Я могу давать письменные уроки – отправлять шумерские слова с транскрипцией на планетарном. За несколько месяцев освоите частотный словарь и заговорите как настоящие шумеры.
– Хорошо, – согласился Михаил, – по СИС будем иногда связываться ночью. Эрнесто, смотри, чтобы никто его не увидел в работающем состоянии. Голограмму, естественно, не разворачивай, пользуйся только экраном. Если кто-то заинтересуется им, скажи, что это твой идол, на которого ты молишься по ночам.
Двери на кухню отворились, вошли несколько надсмотрщиков. Они связали руки Эрнесто, Анри и Вэя. Главный из них грубо подтолкнул пленников к двери плеткой:
– Ген-ген! – прикрикнул он.
– Да знаю я, что такое твой «ген-ген», – пробурчал недовольно Эрнесто, – уже идем.
– Все-таки языковая среда – великая вещь! – провожая их глазами, сказал Сэм.
Солнце мягко освещало необъятное ячменное поле под Шуруппаком. Бог Уту[28] уже отправил свой солнечный диск катиться над землей, пока великий Ану[29] не прикажет Уту забрать его с неба. Ранним утром поле звучит по-особенному, словно таинственный дирижер соединяет в необыкновенную увертюру жужжание пчел, щебетание птиц и легкое завывание ветра.
Толстые золотые колосья вдруг зашевелились – лиса, на миг сверкнув огненной шубой, метнулась вглубь поля, разогнав полусонных кузнечиков. Они расправили разноцветные крылья и, недовольно вереща, перелетели на другие колоски, пытаясь слиться с ними своими желто-зелеными телами. Что делает лиса днем в поле? А может, это и не лиса вовсе, а посланница богини Ки[30]? Чем люди прогневали богиню – супругу самого Ану?
Тихое пение послышалось вдали. Это рабы, погоняемые надсмотрщиками, обреченно шли по дороге. Пение приближалось, можно было уже разобрать слова. Унылая пентатоника[31] воспевала богиню плодородия Инанну. Один из надсмотрщиков подошел к высокому худому рабу, который отличался от всех необычным хрупким телосложением и более светлой кожей.
– Пошевеливайся! – крикнул он ему, угрожая плетью.
– Да, господин, – тихо ответил Анри.
– Обопрись на меня, – Вэй подставил другу плечо.
– Вэй, я скоро сдохну на этих работах, – тяжело вздохнул Анри. – Мы уже полгода тут торчим.
– Потерпи, друг, скоро жатва закончится.
– Работа здесь никогда не кончится, – ответил Анри и крепко выругался. – Они собирают два урожая в год. Потом нам дадут плуг и погонят на распашку. Эрнесто повезло больше, его хоть на финики поставили.
Босая нога Анри больно ударилась о большой камень, притаившийся в дорожной пыли. Он споткнулся и упал.
– Эрнесто с физиологией повезло, вон какой здоровый! – сказал Вэй, помогая другу подняться. – По этим пальмам еще лазать надо уметь, как обезьяна. Так не каждый сможет. Да и риск больше, в любой момент можно упасть и разбиться насмерть!
– Тут тоже запросто свернуть шею, вон какие камни, так и лезут под ноги, – с сарказмом ответил Анри, отряхивая пыль с давно уже замызганной набедренной повязки.
– Стой! – крикнул надсмотрщик. – Разбирайте серпы!
Рабы по одному подходили к телеге, запряженной двумя волами. Животные грозно смотрели исподлобья и фыркали, втягивая пыльный воздух. На телеге сидел писец – специальный человек, который в данном случае занимался учетом имущества. Этот древний своеобразный счетовод-бухгалтер выдавал по одному серпу в руки, а в конце дня собирал их обратно, тщательно пересчитывая. Вид у него был надменный – точно сын какого-нибудь вельможи. Набедренная повязка, украшенная горизонтальным голубым рисунком, доходила почти до пола, а в широкий кожаный пояс какой-то искусный ювелир вставил пылающий на солнце сердолик. Писец так старался показать свою значимость, высоко задирая голову, что его жиденькая клиновидная бородка торчала, словно стрела, вызывая плохо скрываемые улыбки окружающих.
– Опять тупые выдали, – с досадой сказал Вэй.
Бронзовый полевой инструмент был увесистым, но плохо заточенным, вероятно специально, чтобы надсмотрщики были в большей безопасности.