13 января 1589 года Бруно был занесен в списки Брауншвейгского университета в Хельмштедте, в котором числилось 50 профессоров и 5000 студентов. Местный государь Генрих-Юлий, носивший наряду с герцогской короной мантию лютеранского епископа, отличался широкой веротерпимостью. Поэтому в его царствовании Ноланец увидел возвращение к благословенным временам Гермеса Трисмегиста, когда священники были царями, а цари – священниками. В Хельмштедте он написал свои самые яростные сочинения, направленные против римского престола. Однако ни покровительство, оказываемое Генрихом-Юлием Бруно, ни его антипапские памфлеты не помешали местной лютеранской консистории отлучить заезжего профессора от церкви. И хотя это действо не имело официальных последствий, отлученный почел за лучшее перебраться в другое место.
В поисках издателя для своих сочинений Бруно уехал во Франкфурт, а оттуда в Цюрих. Круг его странствий замкнулся. Пророк бесконечности устал от бесконечных скитаний. Он мечтал о возвращении домой, в Италию.
В 1591 году один из знакомых книготорговцев передал Бруно приглашение от венецианского патриция Джованни Мочениго, который просил обучить его «искусству памяти». Это был отпрыск древнего знатного рода, давшего Венеции многих видных деятелей – дожей, адмиралов, епископов. Однако сам Джованни Мочениго не блистал талантами, из-за чего был обделен важными государственными постами. Ознакомившись с какими-то сочинениями Ноланца, он решил поупражняться в магическом искусстве, чтобы с его помощью добиться власти и процветания. В случае если Бруно примет его приглашение, Мочениго обещал ему хороший прием и солидное вознаграждение.
Бруно, подумав, ответил согласием.
«Человека, подобного Джордано Бруно, – пишет один из его биографов, – лишает чувства опасности либо сознание собственной миссии, либо мания величия, либо то состояние граничащей с безумием эйфории, в котором он живет». В душе Ноланца в той или иной мере присутствовали все три компонента этой гремучей смеси. По свидетельству приора монастыря кармелитов во Франкфурте, Бруно все время писал, мечтал и пытал звезды о переменах, а в беседах заявлял, что знает больше, чем апостолы, и сумел бы, если бы захотел, сделать так, чтобы во всем мире была одна религия. Возможно, он видел впереди завершающий этап своего жизненного предназначения. Какие-то ожидания он связывал с победой Генриха, короля Наваррского (будущего короля Генриха IV, основателя династии Бурбонов). Мочениго впоследствии свидетельствовал, что Бруно «ожидал больших деяний от короля Наваррского; и поэтому он хотел поспешить выпустить в свет свои сочинения и таким путем приобрести влияние, ибо он собирался, когда придет время, стать капитаном, и что он не всегда будет бедняком, так как будет пользоваться чужими сокровищами… И что он надеется, что дела Наварры успешно пойдут во Франции, и что он вернется в Италию и тогда сможет жить и говорить свободно»[4].
Возвращение в Италию, где в архивах римской инквизиции хранилось незакрытое судебное дело по обвинению Бруно в ереси, было, вообще говоря, делом небезопасным. И не случайно многие знакомые Ноланца в Германии были поражены его решением ехать на родину, «откуда он некогда, как сам признавался, спасался бегством». Но сам беглец, кажется, не ждал от этой поездки никаких неприятностей. Венецианская республика, хотя и имевшая свою собственную инквизицию, по меркам своего времени была средоточием гуманистической образованности и религиозной терпимости, а ее независимая политика, казалось, гарантировала безопасность от притязаний римской инквизиции.
Да и в самом Риме дела вроде бы складывались благоприятным для Бруно образом. Григорий XIV, недавно вступивший на папский престол, слыл человеком широких взглядов. Недаром в том же 1591 году вышла книга Франческо Патрици, содержавшая новое издание Герметического свода, с посвящением Григорию XIV. Обращаясь к папе, Патрици призывал его ввести преподавание герметической философии повсюду, в том числе и в иезуитских школах, поскольку Гермес гораздо лучше доказывает истинность христианства, нежели Аристотель. Григорий XIV вскоре умер, но его преемник Климент VIII пригласил Патрици в Рим, где он получил кафедру в университете. Узнав об этом, Бруно заявил: «Этот папа – порядочный человек, так как он покровительствует философам, и я тоже могу надеяться на покровительство; я знаю, что Патрици – философ и ни во что не верует».
Быстро уладив свои дела, Бруно отправился в путь и, после непродолжительной остановки в Падуе, весной 1592 года прибыл в Венецию. Сначала он поселился в гостинице, а потом, как и было уговорено, перебрался в дом Мочениго. Если бы не этот переезд, судьба его могла сложиться по-другому.