Уже через миг оказалось, что Торвин была права. С куста на рукав Нароку вдруг свалилась восьминогая тварюшка размером с мышь, вся состоящая из панциря и зубастых челюстей. Подскочив от омерзения, он щелчком спровадил гадинку обратно в кусты и осторожно покосился на Торвин: заметила ли? Заметила, конечно, но злорадствовать не стала. И то хорошо.
— Недоросточек, — охотно пояснил Добрыня, — Зубатки к концу суши обычно с поросёнка вымахивают. Но попадаются и вот такие, и даже помельче, навроде клеща… Хотя обычных клещей тут, конечно, тоже с избытком.
Нарок с трудом подавил желание немедленно начать чесаться и дал себе слово на первой же длинной стоянке как следует проверить и волосы, и рубаху изнутри. А может, даже разжиться капюшончиком, как у Торвин. А у Добрыни хмуро спросил, кивая на Вольника:
— Этого-то почему за голые бока ни одна зараза не кусает?
— Потому, что я здесь свой, а ты чужак, — со смехом отозвался сам Вольник.
Добрыня посмотрел на шутника укоризненно и ответил:
— Да потому что дурень. Дурни — они сплошь несъедобные, это даже зубатке понятно.
У Вольника Добрынины слова вызвали только новый приступ хохота.
— А если серьёзно, — добавил Добрыня уже для Нарока, — он же настойкой пижмы натирается. Ты разве не чуешь, как от него пасёт?
В Кустецах народу собралось поменьше, чем у Лисьих Нор, зато именно здесь в маленьком торговом караванчике случилось пополнение: один из пришедших на торжок мужиков возвращался из Занорья домой, на Марь, и попросился пристать к обозу.
Звали нового попутчика дядька Зуй, вместе с ним шли две его дочки, Омела и Тиша. Разглядывая их украдкой, Нарок только вздыхал: девушки напоминали два бесформенных рогожных кулька. Различить сестёр между собой можно было разве что по тому, что старшая, Омела, ростом оказалась чуть повыше. Нарока обе явно робели: поймав на себе его взгляд, тут же отворачивались, прикрывали лица концами платков и тихонько хихикали в кулачки. "То ли дело посадские девки, — печально думал он, — Те лиц не прячут. И носят красивые платьица, а не мешки для репы, у которых не разберёшь где перед, где зад…" Все эти наблюдения неизбежно возвращали его мыслями к Ханечке, красавице, весёлой хохотушке и певунье, дочке посадского корчмаря. Расстроится ли она, узнав, что свидание нынче не состоится? Станет ли ждать его или найдёт себе дружка с работёнкой попроще, которого не ушлют в любой миг за сто вёрст зубаток кормить? Такие, как Ханечка, всегда у парней во внимании, она если захочет, вмиг найдёт себе того, кто станет её угощать крендельками и водить под ручку к фонтану. И танцевать с ней в Щедрец у костра. И целовать в медовые губки в потёмках на заднем дворе.
В отличие от молодого патрульного, Вольник никакими печалями и дурными мыслями не мучился. Вместо этого он мухой сгонял в лес и вернулся с пригоршней орешков, которыми тут же прикормил обеих девчонок. Видно, и впрямь он был в лесу свой и знал местные порядки. Омела с Тишей очень скоро перестали его дичиться. Ещё не закончился торг, а обе уже смеялись над шуточками юного ходока, щекотали его длинными травинками и потчевали байками о местах, где им недавно довелось побывать. Младшая пустилась в рассказ о базарчике у Мостовых ворот. Девушки торговали там шерстяной пряжей и лечебными травками, пока отец пристраивал перекупщикам шкурки белок и водяных крыс, и как раз в один день с ними на рынок завернула повозка бродячих лицедеев.
— Ух, что творили! — захлёбываясь от восторга, говорила Тиша, — У них там девка была, худенькая такая, в кисейных штанишках. Так она на тонкой жердиночке танцевала, и ножкой вот эдак — раз! — и прям выше головы…
— А я тоже так могу, — сразу заявил Вольник.
Под удивлённые охи и ахи парень вскарабкался на верхнюю жердь окружающего торжок прясла**, встал на ней в полный рост и легко пошёл, изображая коленца какого-то забавного танца. Однако огромные Добрынины портки сослужили своему новому хозяину дурную службу: перешагивая через столб, Вольник зацепился за его верх штаниной. Ветхая ткань почти сразу треснула от рывка, но танцор уже оступился, нога соскользнула с жерди.
Конечно, он рухнул, пребольно ударился и к тому же до крови ободрал себе бедро. Девки кинулись было его жалеть, но он вдруг воскликнул: "Не смотрите," и, прикрываясь обрывками портков, юркнул к Добрыне в возок. Нарок только усмехнулся про себя такому внезапному приступу стеснительности. Давно ли этот же самый Вольник, глазом не моргнув, грозился при всём честном народе снять подштанники? А теперь — поди ж ты, горе какое! — девчата его поцарапанную ляжку увидят…
Добрыня тоже заполз в возок, и некоторое время Нарок слышал сквозь навес, как он там возится и тихонько бранит непутёвого Вольника:
— От ведь горе луковое! Что, кровит? Так тебе, дурню, и надобно! На, прижми лоскут. Где я на тебя, бестолкового, тряпья напасусь? Ходи теперь без порток, как ракшас!
— Дядь Добрыня, — жалобно ныл Вольник, — Я отработаю. Ну честно, в убытке не будешь.