- Тогда пойдем к Добрыне, выбери себе из его короба, что захочешь.
В ответ на это предложение Омела вспыхнула тёмным румянцем и прошептала:
- Что ты… Так угощать девушку может только отец или брат. Ну или жених.
- А девушкам, значит, можно плетёнки парням раздавать? - удивился Нарок.
- Да, можно. Это ведь ничего не значит, просто мы так говорим парню, что он нам приятен. Вот если с узором, такое уже дарят только близкому другу. А для жениха положено широкие обручья ткать, с оберегами на любовь.
- Чего же тогда тебе дать, красавица? Как тебя и не обидеть, и без награды не оставить?
- Отдай вот это, и будет довольно, - Омела лёгкой рукой притронулась к оберегу на налобном ремне уздечки. Это была всего лишь красивая безделка, сплетённая из тонких нитей золотой канители с ярким камнем - “кошачьим глазком”. Нарок, ни мига не жалея, снял оберег с коня и протянул девушке. Она, продев сквозь петли канители ременной шнурок, повесила оберег себе на шею и спрятала под платком. А потом спросила:
- Как зовут тебя, молодец?
- Нарок.
- Нарок? - Омела задумчиво повторила его имя, словно пробуя его на вкус.
- У меня на родине “нарок” означает “удача”.
- Я запомню.
За разговором проворные руки Омелы не теряли времени зря. Перед тем, как уйти, она повязала Нароку на рукав только что сплетённую косицу из ярких нитей. После Омела затерялась среди тёток и девушек, пришедших на торжок, и вскоре Нарок уже не смог бы с уверенностью отыскать среди них свою недавнюю собеседницу. Но он всё думал о ней, о её удивительных глазах, о их странном разговоре и осторожно поглаживал пальцем плетёнку на рукаве. И упорно напоминал сам себе: это ничего не значит.
Комментарий к По одёжке встречают
*Штука - мера длины, применявшаяся при продаже ткани, равнялась в среднем 48 локтям.
**Прясло - изгородь из жердей, протянутых между столбами.
========== Люди и кони ==========
Следующая остановка была в Неудобье, затем в Лучёнках, и снова обоз тащился через густой подлесок по Торговой тропе… После Кустецов дорога стала заметно хуже, а заросли по обочинам уплотнились и принялись нахально высовывать на тропу колючие ветки, норовящие то зацепить за одежду, то хлестнуть по лицу. Под ноги же вместо плотного ковра из сосновых игл пышным одеялом лёг листовой опад глубиной по запястье коню. Полдень уже миновал, лошади еле шли, повесив головы, да и Нарок начал ловить себя на том, что порой клюёт носом. Мерный хруст листьев под конскими копытами убаюкивал, однообразный узор из голых ветвей нагонял тоску.
Вдруг справа в подлеске зашуршало. Пока Нарок оборачивался на звук, торопливо разбирая брошенные поводья, Торвин в два конских скока поравнялась с ним и ткнула под кусты копьём. Что-то тёмное метнулось через тропу к возку, во все стороны полетели листья. Торвин ударила снова, и на этот раз попала, как надо. По ушам резанул отвратительный тоненький писк. Через миг он оборвался на самой высокой ноте, а поморийка вытянула своё копьё из-под борта возка. На него, словно на острогу, была насажена зубатка длиной в целый локоть, с толстым узорчатым панцирем и жутковатыми челюстями. Торвин упёрлась ногой тварюге в рыло и высвободила из её глотки своё оружие, а Добрыня подхватил добычу и прибрал в возок.
— Спишь, патрульный! — строго сказала Торвин Нароку, потом чуть тише добавила, — Если под листьями зашуршит, бей, не раздумывая. Понял? И не зевай, не жди, чтобы вот такое вылезло на тропу.
Нарок кивнул. Зубки у зубатки даже издали выглядели что надо, знакомиться с ними ближе совсем не хотелось. Тут подал голос Добрыня.
— Лебёдушка, — сказал он, — Стояночку бы нам. Лошади утомились, да и людям пора чего-нибудь пожевать.
— Не здесь, не в кустах, — возразила Торвин, почему-то позабыв обидеться на «Лебёдушку», — Думаю, остановимся у Куньей Норы. Но сильно задерживаться там не следует, нужно постараться выйти к переправе до темна. Если не успеем, придётся ночевать на Задворках.
В Куньей Норе Добрыню ждали всего трое лесовиков, так что торговые дела отняли совсем немного времени. Когда на торжке остались только свои, наступила пора обустраиваться на стоянку. Девушки стали таскать из лесу хворост, дядька Зуй затеплил костерок, Добрыня, всучив Вольнику два ведра, услал его за водой, а Торвин достала нож и села разделывать зубатку.
— Лошадей расседлай, — бросила она Нароку, — И проверь подковы. У тебя левый зад хлябает.
Коней Нарок любил, но дома ему приходилось иметь дело только со смирными, заморёнными работой беспородными скотинками наподобие Каравая. Гарнизонные же кони были много красивее и сильнее, и требовали от всадника куда больше умения. А учебные лошади, на которых ездили новобранцы, к тому же отличались вредностью и ехидным нравом. Поэтому начать работу Нарок решил не со своего Воробья, а с коня напарницы. Мышастенький Тууле* благодарно вздохнул, когда Нарок стащил с него седло, без баловства позволил снять с себя узду и надеть недоуздок. Нарок уже собрался было дойти до возка и спросить у Добрыни, где взять полагающийся патрульным лошадям корм, но его остановил недовольный голос Торвин: