И сдавленно вскрикиваю.
Том расположился прямо перед дверью — его тело частично в тени, в пальцах зажата наполовину опорожненная бутылка.
— Кто тебя провожал? — требовательно вопрошает он.
От его гулкого голоса я вздрагиваю — звук отражается от стен домика и проникает в меня, усиливая во мне дрожь.
— О ч-чем ты?
— Я слышал голоса.
Он поднимается со стула — оставленная на полу бутылка со стуком опрокидывается, и янтарная жидкость разливается по полу.
Он подходит ближе, нависает надо мной, заслоняя свет, отбрасываемый керосиновой лампой.
— Не ври мне.
Час поздний, я весь день была на ногах, и еще ребенок — голова не соображает, тело не слушается, и я отвечаю с заминкой:
— Когда я выходила с работы, меня подкараулили двое. Они были пьяные. Пристали ко мне, — я перевожу дыхание. Том, подобно остальным в городе, недолюбливает военных. — Они работают на шоссе. Один из наших завсегдатаев увидел это и пришел мне на помощь. Он предложил проводить меня, чтобы те не увязались следом.
Том подходит еще ближе, и я невольно отодвигаюсь, задевая бедром острый угол кухонного стола.
Сердце бешено колотится.
— Как его зовут?
— Я не знаю, — вру я.
— Ты сказала, он здешний.
— Он постоянный посетитель, — говорю я, стараясь обойти слово «здешний».
— Он чьих будет? — напирает Том. — Возможно, мне придется с ним потолковать.
— Я не знаю. Обычно он сам по себе.
— Что-то тут не так. Похоже, ему что-то нужно от моей жены.
— Я на девятом месяце, — тихо говорю я с мольбой в голосе.
Когда мы только поженились, меня умиляло, что он так обо мне беспокоится и хочет знать, где я нахожусь. Но чем сильнее окружающий мир сходил с ума, тем крепче становилась хватка Тома, пока он не превратился из мужа в тюремщика, и тогда до меня дошло, что умиляться тут нечему.
— Ничего не было, — лепечу я. — Он просто оказал мне любезность.
Том поднимает руку.
— Пожалуйста.
Я оглядываю комнату, ища, чем бы защититься, чем бы…
Том опускает руку.
— У него к тебе интерес?
У меня трясется голова и клацают зубы.
Его движения такие быстрые, реакции настолько точные, что я начинаю подозревать, что все это время он притворялся и совсем не был так пьян, как хотел бы казаться.
Своей огромной лапищей он хватает меня за шею и поднимает мой подбородок так, что наши взгляды встречаются.
— Не ври мне.
— Я не вру. Правда, не вру. Отпусти меня.
— Чья ты жена?
Слезы застилают мне глаза, внутри вскипают страх и стыд.
— Твоя.
— То-то же. Заруби себе на носу. Еще раз услышу, как ты там с мужиками заигрываешь, не видать тебе ребенка как своих ушей. Поняла меня?
Он сдавливает мне лицо, так что голова начинает дергаться вверх и вниз, а потом, фыркнув, отпускает меня.
Я отступаю назад, радуясь передышке, а Том хватает меня за запястье, впиваясь пальцами в старые синяки.
У него это любимый прием: отпустить и дать мне свободу, а потом снова натянуть поводок, чтобы я опять оказалась в его власти.
— Это было неправильно, — шепчу я. — Не надо было позволять ему провожать меня до дома. Извини.
Его ногти вонзаются мне в кожу, от его вони меня мутит — желудок не выдерживает гремучей смеси из запахов рыбы, соли, пота и бурбона.
Том сильнее сдавливает руку, у меня подгибаются колени, зрение затуманивается, и, когда боль становится нестерпимой, перед глазами возникает черный туннель.
— Ты с ним больше не будешь видеться. Если он попытается заговорить с тобой, ты скажешь мне, и я разберусь.
Без толку спорить с ним насчет того, что это трудноосуществимо, что Джон, весьма вероятно, еще не раз придет в ресторанчик, — но в данный момент я готова пообещать и сделать что угодно, лишь бы прекратилась эта пронзительная боль.
Он сжимает руку еще сильнее.
Я оседаю на пол, прикрывая живот другой рукой, и тогда Том отпускает меня.
Ребенок пинается.
У меня по щеке течет слеза.
Как же мы дошли до такой жизни, а ведь когда-то обнимались на пристани, и от любви пресекалось дыхание.
— Завтра я ухожу на промысел. Вернусь через несколько дней.
Известие о его отсутствии вызывает у меня мгновенное чувство облегчения, приток воздуха к легким, но в то же время…
— А как же шторм.
Я стараюсь ступать осторожно, изъясняться обрывками фраз и мыслей, свести свое присутствие к минимуму, чтобы не сердить его.
— Шторма нет поблизости, — возражает он. — Я слышал последнюю сводку. Все будет отлично.
Мне ужасно хочется, чтобы он уехал, но в то же время я боюсь, и это печально. А вдруг роды начнутся раньше, а вдруг…
Должно быть, он разглядел страх в моих глазах, потому что его лицо мрачнеет.
— Кто кормилец в этом доме?
— Ты, — тихо говорю я.
— То-то и оно.
Моей спине жестко на полу, я пытаюсь принять сидячее положение, пошевелить ногами, но живот перевешивает и тянет меня назад.
Том презрительно фыркает и подает руку — мне очень хочется отвернуться, но я хватаюсь за нее и позволяю поднять себя с пола. Оказавшись на ногах, я достаю монеты, на одной из которых по-прежнему видна кровь Джона.
