С другой стороны, самому Гейне пришлось обосноваться в Париже, поскольку в Германии он испытывал притеснения из-за еврейского происхождения. Также, к примеру, лауреат Нобелевской премии по химии [67] Фриц Хабер перешел в лютеранство в 1893 году, что не спасло его от нацистских преследований. Столкнувшись лицом к лицу с реальностью, Хабер писал Альберту Эйнштейну: “Никогда еще я не был настолько евреем, как сейчас”[68].
Исключенные из Версальского мирного договора Германия и Советская Россия заключили в 1922 году Рапалльский договор.
Вскоре после этого был убит министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау. Он считал евреев “одним из германских племен, как саксонцы или баварцы”, а крещение, равно как и сионизм, – проявлением трусости[69].
Переход в христианство или принятие крещения было одним из способов раствориться в русском обществе. Оно открывало широкие возможности для карьеры[70]. По свидетельству Солженицына, легче всего было перейти в лютеранство[71]. В романе Жаботинского “Пятеро”, действие которого происходит в Одессе, один из героев посещает сначала армянскую церковь, однако это кажется ему слишком экзотическим и вскоре он решает: “Сделаю, как все, поеду в Выборг к тамошнему пастору Пирхо”[72]. Лаура Экхольм также говорит о таком феномене, как
Для евреев в России лютеранство было самым естественным выходом из положения, поскольку лютеранство считалось также немецкой религией. Возможно, лютеранство привлекало евреев естественностью по сравнению с пышностью православия.
Крепостное право в России касалось в основном православных крестьян, чьи права и свобода передвижения ограничивались четкими правилами. Права евреев проживать на определенных территориях и заниматься определенными видами деятельности также были ограничены и предопределены сильнее, чем у какой-либо другой нации. Согласно Слезкину, евреи были самым притесняемым из всех меньшинств империи.
Пользовавшиеся широкими привилегиями финны были в царской России, несомненно, меньшинством, находившимся в самом выгодном положении. Подтверждением пусть послужит следующий пример: когда российские власти запретили проведение третьего Конгресса сионистов России, он прошел в Гельсингфорсе в 1906 году[74].
Вопрос о праве более чем тысячи финских евреев на финляндское подданство уже беспокоил сословные собрания (Сеймы) Финляндии. Разрешился он, однако, лишь после получения Финляндией независимости. Как я уже упоминал, и моя мать, родившаяся в Гельсингфорсе, получила финское гражданство только в 1920 году.
Поданное Сеймом императору в 1909 году прошение осталось без ответа.
Положение Финляндии приравнивалось к Румынии, последней из европейских стран, которая на тот момент еще не предоставила евреям права на подданство. В лихолетье 1899–1914 годов (период русификации) решение этого вопроса шло параллельно с борьбой за автономию Финляндии. Финские евреи возражали против попытки гарантировать им гражданские права общероссийским законом, принятым российской Государственной думой. Они рассматривали это как угрозу финской автономии[75].
Евреи были в царской России самой крупной группой, не имеющей собственной территории. При этом среди всех наций, представленных в империи, они были самой урбанизированной (на 1897 год 49 % жили в городах по сравнению с 23 % немцев и армян), а также наиболее быстро растущей и религиозной. Модернизация XIX века в России повлияла на евреев сильнее, чем на другие нации, поскольку ставила вопрос о существовании евреев в целом. Живших в безнадежной бедности евреев называли
Исаак Бабель описывал этих мечтателей так: “В Одессе “люди воздуха” рыщут вокруг кофеен для того, чтобы заработать целковый и накормить семью, но заработать-то не на чем, да и за что дать заработать бесполезному человеку – “человеку воздуха”?”[77]
Отмена крепостного права в 1861 году отняла у евреев их традиционную роль бродячих торговцев и вынудила сняться с насиженных мест[78]. На 1882 год треть еврейского населения проживала в черте оседлости, треть в штетлах – маленьких городках, и треть в городах. Из всех евреев, переселившихся в российские города, 5 % составляли жители Санкт-Петербурга и Москвы. Солженицын пишет, что евреи в числе первых осознали важность образования не только для высшего класса, но и для всех[79].
