Правовое государство было для Ленина “средством классового доминирования”[184]. Равенства перед лицом закона партия не знала. Советские законы были в итоге лишь тем, чем их хотели видеть в каждом конкретном случае. “Социалистическая справедливость” существовала только на уровне слова[185]. Строгие нормы создавали поле искривленного кодекса права, с помощью чего партия управляла народом. Отсутствие традиции гражданского права и общий правовой нигилизм – однозначное объяснение того, что путь к правовому государству после распада СССР был для России столь тернист.
Летом 1940-го советские власти закрыли еврейские школы, организации и театры. Новая власть резко отрицательно относилась помимо буржуазии к сионистам и ортодоксальным евреям. Тем не менее евреев допускали к руководству советской Латвией, что увеличило неприязнь к ним латышей. Евреи, как правило, владели русским языком, что облегчало коммуникацию с оккупантами.
Настроения жителей Латвии и остальных стран Балтии трудно сейчас воссоздать, однако искра надежды жила. Было желание верить обещаниям Вышинского: например, в то, что сельское хозяйство в Латвии не подвергнется коллективизации. Фреймане говорит о “лавине ужаса”, когда 14 июня 1941-го внезапно начались депортации[186].
Возглавляя восточный отдел Министерства иностранных дел Финляндии, я посетил Ригу летом 1999-го и встретил там российского посла Александра Удальцова. Едва войдя в кабинет, я поинтересовался, где балкон Вышинского, с которого тот в свое время общался с латышским народом. Словоохотливый Удальцов указал на балкон своего кабинета и с улыбкой добавил, что закрыл этот балкон навеки[187].
В целом из Латвии в июне 1941-го выдворили более 15 тысяч жителей. Евреев среди них было больше всего, 11,7 %, причем высылке подлежали в первую очередь зажиточные семьи. В Риге арестовали 3900 человек, из которых 1100 были евреями. Процент евреев в Латвии составлял на тот момент 4,8.
Переселяемых забирали целыми семьями и увозили в товарных вагонах с той самой товарной станции Шкиротава, куда спустя полгода немцы будут привозить своих евреев. Под них в декабре 1941-го было освобождено рижское гетто. В 1949-м с той же станции в Сибирь[188] отправили следующую партию латышей. Мужчин разлучали с семьями и отправляли в ГУЛАГ, детей и женщин – на север России, в Сибирь и Среднюю Азию. Смертность среди попавших в лагеря мужчин была выше, чем среди живших в относительно свободных условиях женщин и детей[189].
Компаньона Машиного отца, Элиаса Биркханса, с семьей выслали летом 1941-го, однако Абрама Тукациера не тронули. Биркханс погиб, жена и дети вернулись в Латвию после амнистии и реабилитации в 1955 году. Маша часто думала о том, что если бы ее отца сослали, то, возможно, мать или кто-то из сестер мог остаться в живых.
Президент Эстонии Леннарт Мери, чей отец выжил в лагерях, а мать с братьями – в ссылке в Кирове, попытался проследить логику высылок. Он пришел к выводу, что целью было обезглавливание (декапитация), уничтожение элиты. Правда, он замечает с иронией, что ссылать следовало всех, чьи имена можно было найти в телефонном справочнике. В советское время телефон был мало у кого, и по наличию домашнего телефона легко было опознать “элиту”. На самом деле выбор был делом случая.
По мнению Леннарта Мери, методику систематических депортаций (мужчины в лагеря, остальная семья в ссылку) разработал осенью 1939-го нарком внутренних дел Украинской ССР Иван Серов во время оккупации Западной Украины[190]. Серов был одним из основных организаторов массового убийства пленных польских офицеров в Катыни зимой 1940-го. По мнению Снайдера, Сталин и Гитлер в Польше также имели своей целью декапитацию, и это означало, увы, что польская интеллигенция выполнила свое историческое предназначение [191].
Германия начала войну 22 июня 1941 года, Ригу захватили 1 июля. Кари Алениус описывает начало войны как “восстание балтийского народа против Советского Союза”[192]. Впервые латыши встретили немцев с энтузиазмом. За один шоковый год все было забыто [193]. Латышское радио передало сначала гимн Латвии, а затем “Хорст Бессель” – знаковую песню Третьего рейха. После этого немцы уже не позволяли ни исполнять латышский гимн, ни поднимать латышский флаг.
Изначальную атмосферу надежды характеризует утверждение: мы ведь и раньше переживали немецкую оккупацию[194]. По мнению Солженицына, евреям свойственно полагаться на собственный жизненный опыт. Они помнили, что в прошлую войну немцы относились к ним даже лучше, чем к остальным[195].
