Но я же не просто второгодник, я еще и атеист-безбожник. Трепет, умиление и всякая подобная чепуха неведомы мне. Вместо этих чувств из моего черного нутра поднималось злорадное торжество и ярость, ненасытная ярость. Вшивую башку ровно бы гвоздем проткнуло и выцарапало из-под черепа, как сталь, твердую и решительную мысль: «Сожгу школу!»
Тишка давно меня знает, он почувствовал мое настроение, ярость, во мне занимающуюся, угадал и повел представление дальше:
– Спасибо, родимый сын, спасибо! – бабьим голосом завел он. – Отблагодарил родителей за ласку-заботу. Мы ночей не спим, бьемся, колотимся… Чё молчишь, паразит? – взвизгнул он и дал мне по затылку.
– Не буду больше, – пробубнил я.
– Он не будет, он не будет! – радуясь тому, что я принял игру, зачастил Тишка. – Скоко раз мы от тебя ето слышали?!
– Не бу больше!
– Я спины не разгибаю, отец бьется, бьется, чтоб прокормить дармоеда! Ему эвон трудящиеся как рожу изукрасили, а он чё?
– А он чё? – вклинился Кандыба, прижигая сплющенный чьей-то обувью окурок. – Он дров или воды когда привезет, овсеца, картошек тырнет, чурок от кочегарки натаскает, и все… Запороть его до смерти!
– Не бу больше!
– Чего не будешь-то?
– Учиться.
– Слыхал, отец, слыхал?! Как хошь, а меры воздействия примать надо! У меня уж нету сил-возможностей с им совладать. Кормишь его, обормота, поишь, обуваешь-одеваешь…
– Не бу больше!
– Чё заладил-то? Не бубо, не бубо!.. Чисто филин, прости Господи!
– Запорю!
– И то, отец, и то! Нас ране вон пороли, дак и толк был! А ноне пораспустили их!..
Тишка обходил меня слева, от устья печки, Кандыба с тылу, от трубы.
– Где же его выпорешь?! У него рожа-то, гли! Сверкает глазьями. У-у, волчина! В проулке встренешь, партаманет с деньгами без митингу выложишь, – в виде отвлекающего маневра толковал Кандыба. Внезапно оба друга набросились на меня.
– Вот тебе! Вот тебе! – чикая по моему заду прутом от веника, приговаривал Кандыба. – Не нарушай всевобучу! Не нарушай всевобучу!..
– Отец, отец! – схватился за голову Тишка. – Будет, будет! Уж больно ты лютой! Ум вышибешь последний або калекой сделаешь, чего хорошего? Сам калека…
– Запор-р-рю! В тюрьме отсижу, но научу!..
– Гори-и-и-им!
Мы сдвинули печку, пока возились. Подвешенная к потолку труба осталась на месте, печка, растревоженная нами, гнала в короткое горло патрубка густой дым, пламя, искры. Обжигая руки, кашляя, чихая, мы с веселым гоготом водворили печку на место, сели на пол, где можно было еще дышать, и, радуясь за спасенное от огня жилище, также и друг дружке, начали придумывать достойный ответ тринадцатой школе. Не могли мы упустить такую редкую возможность для отмщения. Уж дать так дать по родимой школе, чтоб качалась, чтобы у Загорюхи К. Н. и Мартыновой А. В. зубы ныли!
Кандыба настаивал ничего не писать! Нарисовать с деталями некий предмет и послать в конверте – выразительно и понятно! Вызывался даже позировать, несмотря на холод. Чего с него возьмешь, если он и одной зимы в школе не досидел? Темнота!
Тишка пошел дальше: оставить в силе предложение друга Кандыбы, но пририсовать к предмету будто на гвоздик надетую бумажку с надписью: «Лично всему женскому персоналу тринадцатой школы».
– Под картину надо написать стих, – предложил я, – пусть знают – не зря нас учили.
Долго мы пыхтели, сочиняя стих. Кандыба толстущие, как бревна, выражения подбрасывал, и ни в какую поленницу стиха они не лезли. Я велел ему заткнуться, что Кандыба охотно исполнил, отправившись на промысел за бычками.
Тишка, прикусив язык, рисовал картинку. Я глядел в потолок, на люстру, шевелил губами – поэзия давалась трудно. В конце концов с большим трудом, но достойное послание в тринадцатую школу было сотворено. Под картину Тишка переписал своим кругленьким почерком мои каракули и громко зачитал:
– Стих-загадка.
Кандыба был сражен:
– Неужто ты сам придумал?! – спросил он, подписывая послание, и озабоченно добавил: – Да-а, тебе, всеш-ка, учиться надо. Талант развивать. Это вот я… – Он постучал себя по лбу – кость его лба звучала звонко.
После Кандыбы, которому подпись придумывать не надо – Кандыба и все, тужились придумать чего поозорней мы с Тишкой. Тишка задумчиво грыз карандаш, продолжая высказывание Кандыбы:
– Будешь таланен, как наспишься по баням! – подписался: «Фома-вымя», чем остался очень доволен. Мне глянулась фамилия одного типа из комедии «Недоросль», и я поставил подпись: «Скотинин», не подозревая, что прилипнет оно ко мне прозвищем на много лет.
Напряженное творчество не вымотало, наоборот, вызвало в нас прилив сил. Мы принялись дуреть, снова своротили печку, снова чихали и кашляли, налаживая ее, потом петь взялись, но ладу у нас не получилось. Тогда Кандыба начал исполнять почерпнутые им в его извилистой, странствиями переполненной жизни песни, прибаутки, частушки-посказушки.
– Бедный ребенок, – вздохнул Тишка, – детсадом и всевобучем не охваченный…
