– Родня от старого бродня! – не принимая моего тона, буркнул Кандыба и стал шариться по избушке. Из щели подоконника выковырял бычок – сам и прятал когда-то, сильный бычок – половина «беломорины». Оживел корешок от такой находки, закурил, распахнулся. На нем рубаха свежая, хоть и неновая. – Дом как дом. Получше, правда, канского, из которого я летось мотанул. Побогаче. – Он затянулся по-взрослому умело, густо выдохнул дым, щуря глаз. – Воспиталки тоже всякие, есть дуры дурами, которые ниче, ходят в детдом все равно как на лесобиржу доски складывать. А которые и папой и мамой сразу быть норовят!.. Этих братва со свету сживает, – Кандыба до трубочки дососал бычок, защелкнул его в тугую дверь печки, посидел недвижно, ровно бы забыв про меня, и неожиданно улыбнулся, так же, как в прошлые наши отрадные времена, всем лицом: быстрыми глазками, кругляшком носа, широкими губами. – Одна щебетунья-мамочка бегает, кудряшками трясет: «Вороваць нехорошо! Драться и ругаться нехорошо! Учицесь, деци! В этом ваша достойная благодарность за цёплую о вас заботу!..» Про великих людей трещит, какие они все были послушные, как все время помогали родителям, как старательно учились, примером были для всех… Макаренку какого-то часто поминает. Не знаешь, кто такой?
– Писатель и педагог.
– Вон под кого она мазу держит! А умишка, ха-ха!
– Не стучит, – вслушиваясь в гул и вой ветра за окном, облегченно вздохнул я, прерывая рассказ Кандыбы. – Еще б постучало, я бы топором разнес все тут…
– Бывает. Ты вот чё: кидай хазу. Не перегодовать в ней. Такая тут долгая зима, блиндар! Айда со мной. Бумажку не выбросил?
Я помотал головой – не выбросил.
– Д-да-а, брат, уж долгая так долгая! – я опустил голову, погрузился в раздумье. Кандыба терпеливо ждал. – В груди харчит, голову обносит, кашель бьет, аж искры из глаз секутся… Но… – Я хотел объяснить, что щетина вроде бы на спине у меня поднимается против казенного дома, против воспиталок-мамочек, хотя и слышал я о них только от него, от Кандыбы, но все равно знаю их. Очень уж много ласковых тетенек пыталось заменить мне мать: пряником, рублевкой, поношенной рубахой. Зная по опыту, что убогому возле богатых жить – либо плакать, либо тужить, я неуверенно добавил: – Попробую… С дедом рыбачил, может, еще порыбачу. Психованный он, да ничего, стерплю… терпел же…
«Привыкнет собачонка за возом бегать, так и за пустыми санями трусит», – сказать бы Кандыбе, но друг мой – человечина чуткая, он не хотел у меня отымать последнюю надежду – притулиться к кому-то родному.
– Ну-ну, ладно! Знай наших, поминай своих! – хлопнул себя Кандыба по коленям. – Я уваливаю. Обед скоро, после обеда «мертвый час», мамочки считают по головам. Ну я двинул. Если чё, ищи меня…
Этот парнишка давно перестал терзать себя пустыми надеждами на совместную жизнь и содружество с людьми, кроме беспризорной шпаны, которая была ему ближе всякой родни.
Я не сказал Кандыбе, что повстречал на улице мордастенького, ходкого сына бабушки из Сисима, Костьку – моего дядю. Невзирая на девятилетний возраст, суровые запреты матери и со всех сторон сыплющиеся на него колотушки, Костька курил, ловко выуживая папиросы из нераспечатанных пачек старших братьев, Вани и Васи, не брезговал и бычками – этой вечной пищей безденежных и бродячих курцов.
За сбором бычков я и прихватил Костьку. Он обрадовался мне, сообщил, что дядя Вася как-то изловчился добыть документ и улетел на самолете в Красноряск, учить уму-разуму разметчиков и сортировщиков древесины.
– Ты приходи, – сказал Костька. Вид и слова его были обнадеживающими, Костька хотел надеяться, что на этот-то раз «наши» не откажут мне.
Ваня был на работе. Костька в школе. Дед Павел слеповал у обмерзшего окна, в звеньях которого маленько вытаяло, – починял старую мережку, опасливо побрякивая кибасьями. «Сяма», закутавшись в пуховую шаль, лежала в постели, смежив глаза.
Я стянул с головы шапку и поздоровался. Дед отвернулся к окну, ровно бы ничего его тут не касалось.
– Ково там опять чельти плинесли? – словно не расслышав моего голоса, спросила бабушка из Сисима. Каждое слово она произносила с тихим, мучительным постаныванием. – А-а, – совсем уж умирающим голосом, в котором чуялась плохо скрытая досада, протянула она и приподнялась на руке. Отстранив шаль от лица, посидела, помолчала, спросила насчет отца и мачехи. Я ничего на этот раз не соврал.
– Чтоб он подох там в больнице, сволочь такая! – угодливо выругался дед Павел и приостановил работу, ожидая распоряжений насчет меня.
– Госьподи, Госьподи! И подохнуть не дадут! – бабушка из Сисима снова опустилась на подушку, забросила на грудь угол шали. – Чё стоишь тамока? Разболакайся, проходи… У дверей разболокайся, натрясешь ишшо…
