Мы поднялись с дядей Мишей поздно. Дрыхли бы еще, но Хнырь обнаружил белку за огородом на голой лиственнице, на том одиноком дереве, которое по какому-то никому не ведомому приговору остается возле человеческого жилья от отступившего леса, и об него пробуют топоры, всякое железо и каменья, привязывают к нему скотину, подпилят его зачем-то, а то и подпалят снизу, навесят на нижние ветви литовки, скобы, вышедшие из дела, вобьют ржавые гвозди в ствол, прислонят старую железную ось либо грабли, да и позабудут навсегда о них. Но дерево, напрягшись силами и соками, наморщив грубой корой свой темный лоб, упрямо живет и даже украдчиво цветет, приветит и пригреет в обнажившихся корнях полянку земляники, веточку костяники бережет до самых морозов, укрывает опадающей хвоей тоже отбившиеся от стаи робкие и разноцветные сыроежки.
Эта лиственка была еще кое-где в пушке рыженькой хвои, цветом схожей с тети Маниными волосами, и в гуще веток, в скопище мелких шишек, сжавшись в комочек, прятала себя белка. Под деревом сидючи, вроде как по обязанности гавкал Хнырь, и лай его постепенно пробился к нам сквозь сон.
– Окаянный! – зевнул и заругался дядя Миша, не вылезая, однако, из-под одеяла.
Я бросил полушубок, под которым спал па полу, и выглянул в окно.
– Хлопну белку!
– Да ну ее. – Дядя Миша сел в постели и потянулся. – Молодой кобелишка, зевастый, никакого потом покою не даст. С вечера будет загонять белку на дерево.
– Он часа уже два бухает, – подала голос из-за занавески от печи тетя Маня. – А вы, мужики, здоровы же спа-ать! О-е-е-е-о! С такими воинами защитить державу… Защитишь…
Я занырнул обратно под полушубок – понежиться. Дядя Миша, глядя на меня, тоже вальнулся на постеленку и притаился в ней. Полежал, подремал и давай рассказывать, как белковал однажды зимой. Выскочил налегке в горы обстрелять «свои угодья», добыл десяток белок, хотел уж домой ладиться, да собаки соболя стронули с засидки и погнали, и погнали по распадку. В горельник загнали. А там, в трущобной шараге, не только соболек, рота дезертиров скроется – не сыщешь.
Увлекшись, в азарт вошли и собаки, и охотник, ну и затемняли. А ночевать в здешней тайге, в накаленном стужею камне? Это только в книжках интересно да в россказнях Ивана Ильича Потылицына. На самом же деле… Хорошо, дров много и топор с собой смекнул захватить, а то взопрелому человеку и пропасть – раз плюнуть.
Всю ночь возле огня вертелся в обнимку с собаками – они охотника греют, он их. Утром снова в погоню. Соболишку надо бы в чистую тайгу выгнать, но он ушлый, не идет из логов. Еще денек побегали, белок начали есть и шипицу с кустов. Лишь на третий день загнали в дуплистую валежину соболька, охотник забил деревянными пробками с той и с другой стороны дупло – собаки соболя слышат, гнилое дерево зубами рвут, аж щепки крошатся. Охотнику помочь бы им, отверстие прорубить, но он ни рукой, ни ногой – уходился, ухряпался.
Ветка с Хнырем все же прогрызли дерево, и оттуда, из дупла, черным дымком выбросило соболя, собаки цап его и давай пластать. Охотник, где силы взялись, пал меж собак, отбирает зверька – изорвут шкурку. Ветка окриком очуралась, отскочила. Хнырь до того озверел, что цапнул охотника за руку да и прокусил ее до кости.
Идут домой, плетутся – охотник впереди едва лыжи передвигает, собаки сзади, опустив хвосты и головы. «Что же ты, сукин сын, себе позволяешь? – ругается охотник. – Столяра без руки оставить – все одно что жениха без нужного предмета, ремесло потеряешь, хлеба на старости лет лишишься…»
Дома новая напасть – нету хозяйки! Убежала дорогая Маня в деревню и в поселок народ созывать: муж в тайге потерялся. С народом при помощи горючки разобрались, что и как. Но рука долго болела. Хнырь на глаза не показывался, не ел, не пил, ребра наружу у него вылезли, пока свою ошибку не осознал. С тех пор не кусается, но и дядю Мишу в тайгу не шибко манит.
А белки, соболька и колонка развелось много. К огороду козы подходят. Осенью маралы за баней трубят.
– Когда люди друг дружку бьют – им не до зверя лесного… По морозу приходи, постреляем, – пригласил дядя Миша. – Я один-то не шибко ходок в тайгу, кашляю так, что зверье разбегается.
Тетя Маня уже управилась по хозяйству, пекла блины – они с жирно утихающим шипением растекались на сковороде. По избушке вкусно расползался смрад сытного коровьего масла, подгорелого жидкого теста. Отсветы от жарко полыхающих в печи углей шевелились за занавеской и красно выплавляли фигуру стряпухи.
– Проспали все царство небесное! – добродушно поносила нас от печи тетя Маня. – Вот дак рыбаки! – И сама себе подпела: – Рыбаки ловили рыбу, а поймали ра-а-ака-а-а.
Тетя Маня и опохмелиться успела, догадался я. Не сделалась бы от уединенности эта парочка пьяницами – пьяниц в нашей деревне да и в родне нашей и без них хватает.
– Как ты, Миня, храпел, штоб тебя лешаки взяли!
– А ты? – взъерошился дядя Миша и передразнил ее на манер поросенка, морща нос: – Хур-хур, хур-рры-ы-ы-ы…
– Полно врать-то! Вихтор, скажи, кто храпел? Как на суду.
