«Зачем ты это сделала?» – хотел я упрекнуть Августу, но ее так легко было сейчас ушибить, и я сказал, что это хорошо. Со справкой, мол, я избегу нагоняя в фэзэо. Словно дитя, обрадовалась моя тетка тому, что справка пригодится.
Больше она спать не ложилась, топила печь, быстро и неслышно бегала по избе, а когда открыли магазин на Слизневском участке, сгребла кусок мяса и умчалась туда. Возвратилась она возбужденная, с четушкой спирта, и сказала, что мы будем пировать. Пировали вчетвером: я, Кеша, Августа и дядя Левонтий. Тетка Васеня не пришла, ей немоглось.
Прежде чем выпить по первой, я маленько поговорил. Люди ждали не столько выпивки, сколько разговору, и я не стал куражиться.
– Чего бы на земле ни происходило, а время идет, – начал я. – Наступает Новый год, и никому ничего тут не поделать. И люди тоже, – я взглянул на Августу. – и люди тоже вместе со временем идут дальше. Раз родились, и в такое время жить им выпало.
Августа, пригорюнившись, держалась за рюмку и слушала, затем длинно-длинно вздохнула, подняла глаза, протянула рюмку, чокнулась со всеми:
– Ладно. Чего уж там. Запили заплатки, загуляли лоскутки! С Новым годом, мужики! – Она с сибирской удалью хлопнула рюмку спирта, поддела на вилку гриб, пожевала и расхвасталась: – Гляди, Левонтий, племяш-то у меня, а? Скажет, так чисто по-писаному! Заслушаешься прямо! Одну книжку, сказывал, в тюрьме человек сочинял. Калпанела по фамилии. В воде по горло сидел и сочинял…
– Н-ну? – приподнялся с табуретки Кеша.
– Слушай ты ее, – махнул я рукой в сторону Августы. – Будто не знаешь свою Лёльку[2].
– Нет. Гуска правильно утверждает, – поддержал Августу дядя Левонтий. – Сельсовет у ее племяша на месте. – И дядя Левонтий выразительно постучал себя по голове.
– Да будет вам! – пресек я эту тему и потряс бутылкой так, чтоб в ней забулькало. – Давайте еще по одной.
– Говорят, нуша милей ковша! – поддержал меня Кеша. – А нонче ковш нороже нуши.
Пошло за столом веселье. Мы с Кешей рассказывали про охоту. Августа угощала нас, дядю Левонтия, девчонок мясом:
– Ешьте, ешьте, хозяйку тешьте!
Пестрели половики в горнице. Кровать с бойко взбитыми подушками, с кружевной зубчатой простыней, словно бы подбоченясь, шагала куда-то на четырех ножках. На угловике скатерка с зелеными ромбиками. Возле сундука вершинка ели – отрубил кто-то и выбросил – не вмещалось дерево в избе, а тетка подобрала вершинку, поставила в горнице и клочья ваты на нее набросала.
Хорошо-то как в избе. Празднично!
Много болтал я в тот день за столом смешного. Тепло было в избе и душевно до того, что Кеша закрыл глаза, скривил рот и затянул: «В воскресенье мать-старушка». Но всем вспомнилась бабушка Катерина Петровна, и сразу все начали сожалеть, что нет ее с нами за столом. Грустные песни сегодня петь не надо, веселые не к разу, да они и не приходили на память, веселые-то.
И чтобы поправить испорченное настроение компании, взялся я рассказывать, как перепутал с морозу женщину с мужиком в Собакинском совхозе и как шорничиха кашляла, отведав табаку «Смерть Гитлеру!»
Получилось у меня смешно.
Девчонки хохотали вместе с нами. Я пощекотал Капу, и она завизжала. Шум поднялся, переполох. Я догадался приладить себе на голову козлиные рога и бодать ими девчонок. Они с хохотом и воплями забились под кровать. Кеша и дядя Левонтий покатывались тоже и, как только девчонки объявлялись на свет, запевали: «Идет казара по большому базару, до кого дойдет, того забодет, забодет!» И не знавшие никаких игр и забав сестренки с топотом, вроссыпь бросались по углам, даже Лидка подпрыгивала в зыбке и взвизгивала.
– Ну, эту рыжу седня не уторкать будет, – разморенно качала головой Августа. – Не уторкать. Девки! Будет вам, будет! – несердито унимала она. – Наигрались уж.
Но Лийка с Капой еще долго не могли уняться, вертелись вокруг стола, теребили дядей.
Раскрасневшаяся, в пестреньком ситцевом платке и в такой же кофточке, Августа сидела, облокотившись на стол, и просила:
– Вы поговорите, мужики, поговорите или попойте. – Она уже не вынимала шерсть изо рта, и серая земля с губ ее почти стерлась.
Одну беду над моей теткой пронесло. Она потянет тяжелый свой воз дальше, одолевая метр за метром многими русскими бабами утоптанную вдовью путь-дорогу. Но каким-то наитием, шестым или десятым чувством, там, в ночной остановившейся тайге, я постиг – война будет долгой, и на долю нашего народа, стало быть, прежде всего на женскую долю падут такие тяжести, какие только нашим русским бабам и посильны.
